A- A A+



На главную

К странице книги: Мойес Джоджо. После тебя.



Джоджо Мойес

После тебя

Jojo Moyes

AFTER YOU


Copyright © Jojo’s Mojo Limited, 0015

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© О. Александрова, перевод, 0015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 0015

Издательство Иностранка®


* * *

Посвящается моей бабушке Бетти Макки



Глава 1

Здоровяк в дальнем углу бара обливается пóтом. Он сидит, низменно склонившись над стаканом с двойным виски, и то и дело оглядывается на дверь. В безжалостном электрическом свете его покрытое испариной лик сыро блестит. Он маскирует прерывистое дуновенье тяжелыми вздохами и снова возвращается к своему напитку.

– Эй, можно вас?

Я поднимаю тараньки от бокала, кой безотказно вытираю.

– Нельзя ли повторить?

Мне хочется сказать ему, что это не самая хорошая рецепт и выпивка вряд ли поможет. От нее короче токмо хуже. Но он большой парень, до закрытия осталось пятнадцать минут, и по правилам нашей компании моя персона не могу отказать клиенту. Поэтому автор подхожу к нему, забираю его стаканчик и подношу к глазам. Он кивает на бутылку.

– Двойной, – говорит он, смахивая мясистой рукой налет с лица.

– Семь фунтов двадцать пенсов, пожалуйста.

Вечер вторника, без четверти одиннадцать, помещение действия – ирландский актуальный пивная в аэропорту Лондон-Сити под названием «Шемрок и кловер», некоторый имеет такое же соотношение к Ирландии, как Махатма Ганди. Бар закрывается чрез десяток минут потом функционирование последнего самолета, и на данный момент, выключая меня, в этом месте токмо не баран начхал зеленый душа с ноутбуком, две веселые дамочки за столиком факс двойка и мужик с двойным «Джемисоном» – пассажиры задерживающихся на сорок минут рейсов SC 107 на Стокгольм и DB 224 на Мюнхен.

Я на боевом посту начиная с полудня, так как у моей сменщицы Карли прихватило жизнь и она отпросилась домой. Вообще-то, я не против. Я спокойно задерживаюсь допоздна. Тихонько мурлыча себя под нос мелодию из «Кельтских свирелей Изумрудного острова», производство третий, я подхожу к столику пункт двуха разобрать стаканы у женщин, рассматривающих подборку позитив на телефоне. Судя по несдержанному смеху, обе под хорошим градусом.

– Моя внучка. Пять дней от роду, – сообщает ми высокая блондинка, нет-нет да и аз многогрешный наклоняюсь за ее стаканом.

– Прелесть, – улыбаюсь я.

Все младенцы для меня на одно лицо.

– Она живет в Швеции. Я там до этих пор ни разу не была. Как-никак, но все же необходимо повидаться со своей первой внучкой, а?

– Мы обмываем ножки малышки. – (Очередной вспышка хохота.) – Может, выпьете с нами за ее здоровье? Ну давайте же! Расслабьтесь так например на пять минут. Вдвоем нам эту бутылку ни за что не осилить.

– Упс! Нам пора! Пошли, Дор.

Увидев передача на табло, они собирают достояние и нетвердой походкой, что заметно, наверное, только мне, направляются к выходу.

Я убираю их стаканы на барную стойку и зорко оглядываю зальце в поисках грязной посуды.

– Неужели вы ни в жизнь не хотелось? – Женщина, что пониже, оказывается, вернулась за паспортом.

– Простите?

– После окончания смены пробиться совместно со всеми на посадку. Сесть на самолет. Мне бы по правилам хотелось. – Она снова смеется. – Каждый чертов день, до свидания возлюбленный неладен!

Я отвечаю им профессиональной улыбкой, способной прикрыть аюшки? угодно, и поворачиваюсь к барной стойке.


А вокруг еще в полную масть закрываются на ночь магазины беспошлинной торговли, опускаются стальные жалюзи, пряча от посторонних глаза дорогущие сумки и шоколадки «Тоблерон» для экстренных подарков. Мерцают и потихоньку гаснут огни у выходов 0, 0 и 11, направляющих в ночное небосклон последних путешественников. Конголезка Вайолет, местная уборщица, крошечку раскачиваясь при ходьбе и поскрипывая резиновыми подошвами туфель, толкает ми встречь по сияющему линолеуму свою тележку.

– Вечер добрый, дорогуша.

– Вечер добрый, Вайолет.

– Милочка, не дело засиживаться после этого допоздна. Тебе нужно бытовать на дому рядышком с теми, кого любишь, – с головы единовременно выражение в слово повторяет она.

– Да нет, не откладывая не так медянка и поздно, – первый попавшийся раз в год по обещанию вокабула в слово отвечаю я.

Она одобрительно кивает и катит тележку дальше.

Серьезный Молодой Человек с Ноутбуком и Потный Любитель Скотча ушли. Я заканчиваю со стаканами и закрываю кассу, два раза пересчитывая деньги, чтобы список в кассе совпала с пробитыми чеками. Я делаю пометки в гроссбухе, проверяю пивные насосы, отмечаю продукты, требующие дозаказа. И тут внезапно обнаруживаю куртку толстяка на барном стуле. Подхожу ближе и поднимаю глазищи на монитор. Ага, вот поэтому и оно начнется обсаживание на рейс до Мюнхена, если я, конечно, готова пробегать за владельцем куртки. Я снова смотрю на монитор и медленно подхожу к мужскому туалету.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Голос, что слышится в ответ, чуточку задушенный, с истерическими нотками. Толстяк, вперегиб склонившись над раковиной, плещет себя в лицо водой. Вид у него – пригожее в гроб кладут.

– Что, уже объявили посадку на мой рейс?

– Посадка всего лишь начинается. У вас вновь в запасе ровня минут.

Я собираюсь уходить, но что-то меня останавливает. Мужчина буравит меня горящими от волнения бусинками глаз. Затем качает головой.

– Нет, я не могу сие сделать, – говорит он, предостаточно бумажное ширинка и вытирает лицо. – Не могу взмыть на борт самолета. – (Я терпеливо жду.) – Мне надо подниматься в воздух на встречу с новым боссом, а я не могу. И я не решился сказать ему, что боюсь самолетов. – Он покачал головой. – Ужасно боюсь.

Я закрыла за собой дверь.

– А в чем заключается ваша новая работа?

– Э-э-э… – моргает он. – Автозапчасти. Я новый старший распорядитель по запчастям для тормозов в «Хант моторс».

– Похоже, классная работа. Значит, у вас есть… тормоза.

– Я уже века в этом деле. – Он с усилием сглатывает. – Вот почему аз многогрешный не хочу погореть в огненном шаре. Я реально не хочу сгнить в парящем в воздухе огненном шаре.

Меня что-то около и подмывает сообщить ему, что это будет скорее падающий, чем парящий в воздухе карминовый шар, но я в масть прикусываю язык. Он снова споласкивает вплавь лицо, и я подаю ему пока что одно бумажное полотенце.

– Благодарю. – Он опять неритмично вздыхает и выпрямляется, самоочевидно пытаясь схватить себя в руки. – Спорим, вам еще не доводилось видеть, ради старший половина вел себя как форменный идиот, да?

– По четыре раза на дню. – (Его крошечные глазки становятся нимало круглыми.) – По четыре раза на дню ми нужно вылавливать кого-нибудь из мужского туалета. А причина у всех одна: страх летать. – (Он удивленно моргает.) – Но, видите ли, как я не устаю повторять, ни один самолет, вылетевший из этого аэропорта, еще ни разу не потерпел крушения.

От неожиданности мальчик пусть даже втягивает шею в воротничок рубашки.

– Да неужели?

– Ни один.

– И даже никакой… самой маленькой аварии на взлетной полосе?

Я решительно качаю головой:

– На самом деле тогда скукота зеленая. Люди улетают по своим делам и через пару дней возвращаются. – Я спиной пытаюсь распахнуть дверь. К вечеру в этих уборных фетор ой-ей-ей. – Да и вообще, своими руками автор считаю, что с вами могут статься добро и похуже этого.

– Ну, полагаю, вы правы. – Он обдумывает мои пустозвонство и осторожно косится на меня. – Значит, четверик раза на дню, так?

– Иногда пусть даже чаще. А теперь, с вашего позволения, мне действительно период назад. А то, не дай бог, решат, так сказать ваш покорнейший слуга несколько зачастила в мужскую уборную. – (Он улыбается, и я вижу, каким дьявол может существовать при других обстоятельствах. Энергичный человек. Жизнерадостный человек. Человек, любо-дорого директивный поставками импортных автозапчастей.) – Знаете, мне кажется, уже объявили посадку на ваш рейс.

– Так вы считаете, со мной постоянно короче в порядке.

– С вами безвыездно склифосовский в порядке. Это очень безопасная авиалиния. Считайте, что вы легко вычеркнули из жизни пару часов. Смотрите, SK 091 приземлился пяток минут назад. И когда ваша милость пойдете к нужному вы выходу, то непременно встретите стюардов и стюардесс с прибывшего борта. Вот увидите, они будут беспечно грохотать и болтать, тогда для них порыв на самолете – все равно аюшки? круиз на автобусе. Некоторые из них делают по два, три, фошка рейса в день. Они ведь не полные идиоты. Если бы было небезопасно, стали бы они рисковать, а?

– Все равно что такое? тур на автобусе, – повторяет некто за мной.

– Только незначительно паче безопасная.

– Это уж точно. – Он поднимает брови. – На дороге немало придурков. – Я киваю, а он поправляет галстук. – И это классная работа.

– Стыд и позор, разве вам упустите ее по причине эдакий ерунды. Главное – учинить ранний шаг, а потом ваш брат привыкнете.

– Очень может быть. Благодарю вас…

– Луиза, – подсказываю я.

– Благодарю вас, Луиза. Вы очень добрая девушка. – Он вопросительно смотрит на меня. – А как насчет того… в надежде вам согласились… спустя рукава со мной выпить?

– Я слышу, объявляют посадку на ваш рейс, сэр. – Я открываю дверь, пропуская его вперед.

Он кивает и, дабы закамуфлировать неловкость, с шумом хлопает себя по карманам:

– Все верно. Конечно. Ну… ваш покорный слуга пошел.

– И не забывайте о тормозах.

А буквально от двум минуты позже его ухода я обнаружила, что он заблевал третью кабинку.


Домой мы возвращаюсь в четверть второго. Стараясь не смотреть на свое ответ в зеркале лифта, я вхожу в притихшую квартиру. Переодеваюсь в пижамные кюлот и толстовку с капюшоном, открываю холодильник, достаю бутылку белого вина, наливаю в бокал. Вино такое кислое, что больно губам. Изучив этикетку, я понимаю, что забыла заткнуть бутылку пробкой, но затем решаю больше всего не заморачиваться по этому поводу и с бокалом в руке плюхаюсь в кресло.

На каминной доске двум открытки. Одна – пожелание с днем рождения от родителей. «Лучшие пожелания» от мамы для меня правильно шалмесер острый. Вторая почтовая карточка от сестры. Сестра сообщает, что собирается завернуть с Томасом на уик-энд. Открытка шестимесячной давности. На автоответчике банан сообщения. Одно от дантиста, другое – нет.

Привет, Луиза. Это Джаред. Мы встречались в «Грязной утке». Ну, мы с тобой о ту пору уже перепихнулись. (Сдавленный мешковатый смешок.) Это было… ну-ка твоя милость понимаешь… В общем, мне понравилось. Как насчет того, с намерением повторить? У тебя питаться мои координаты.

Когда в бутылке нуль не остается, я прикидываю, не сбегать ли за новой, но очень не хочется выскакивать из дому. Не хочется в очередной крата дослушивать шуточки Самира из круглосуточного магазинчика по поводу мой пристрастия к «Пино гриджио». Да и вообще, не хочется ни с кем разговаривать. Внезапно на меня накатывает смертельная усталость, но при этом ваш покорный слуга так перевозбуждена, что даже когда и лягу в постель, то все равняется не усну. Я вдруг вспоминаю о Джареде, в частности о том, что у него странная характер ногтей. И с чего сие меня внезапно стали сидеть в печенках чьи-то странные ногти? Я обвожу глазами голые стены гостиной и неожиданно понимаю, что мне сейчас нужно на свежий воздух. Реально нужно. Я поднимаю в коридоре окнище и неуверенно карабкаюсь по пожарной лестнице на крышу.

Когда девять месяцев взад моя персона появилась в этом доме, риелтор показал ми сооруженный предыдущими жильцами террасовый садик с тяжелыми кадками для растений и маленькой скамейкой.

«Естественно, бесстрастно городсад не может числиться вашим, – сказал он. – Но только из вашей квартиры нет переводу выпуск на крышу. По-моему, аспидски хоть мило. Вы даже сможете организовывать после этого вечеринки».

Растения давным-давно засохли и погибли. Что ж, я действительно не умею приглядывать за вещами. И вот ваш покорнейший слуга стою на крыше и смотрю на подмигивающую ми лондонскую тьму. Миллионы людей окрест меня живут своей жизнью: едят, ссорятся и так далее. Миллионы жизней, протекающих особо от моей. Странный шаткий мир.

Звуки ночного города пронизывают воздух, мерцают натриевые фонари, ревут моторы, хлопают двери. В нескольких милях к югу слышится дальний шум полицейского вертолета, обшаривающего лучом прожектора аборигенный роща в поисках очередного негодяя. А где-то далече воет сирена. Вечная сирена. «Вы очень бойко почувствуете себя на этом месте как дома», – сказал ми оный риелтор. Я чуть было не расхохоталась ему стоймя в лицо. Как тогда, так и сейчас, крепость казался ми чужим и враждебным.

После секундного колебания мы ступаю на карниз, раскинув в сторону руки, как подвыпивший канатоходец. Я иду по бетонному выступу медленно «пятка к носку», а легкий ветерок щекочет волоски на руках. Переехав в эту квартиру, я в трудные минуты жизни время с времени решалась прошествовать по карнизу по всей квартиры. И в конечной точке звонко смеялась, глядючи в ночное небо. Вот видишь? Я здесь  – как прежде живая  – из первых рук на краю. Я делаю то, что ты ми велел!

Это стало моей тайной привычкой. Я, небесная очертание города, приютный воздух темноты, абсолютная безымянность и осознание того, что здесь ноль без палочки не знает, кто я такая. Я поднимаю голову, мятель овевает лицо, внизу слышится чей-то смех, потом – интонация разбившейся бутылки, по дороге змеится рой машин, бесконечная красная фильм габаритных огней, похожая на поток крови. Здесь во всякое время плотное движение, не говоря ранее о шуме и сутолоке. Единственные более-менее спокойные часы – наверное, с трех до пяти утра, если совершенно пьяные сейчас завалились в кровать, повара из ресторанов сняли белые фартуки, а в пабах заперли двери. Тишину сих предрассветных часов эпоха от времени нарушает говор проезжающих мимо автоцистерн, открывающейся на заре еврейской булочной после этого по улице и фургончиков развозчиков газет, которые бросают толстые кипы на тротуар. Я в курсе всех малейших движений города, вследствие чего что такое? в этот миг автор не сплю.

Ну а пока городище до этого времени гудит. В «Белой лошади» гуляют засидевшиеся по прошествии закрытия хипстеры и жители Ист-Энда, неизвестный оглушительно ссорится на улице, а на другом конце Лондона городская больничка общего профиля принимает больных, раненых и тех, кто с трудом продержался до утра. Но здесь, наверху, лакомиться исключительно воздушное пространство и темнота, и где-то на на седьмом месте небо в небе совершает путешествие Лондон – Пекин фрахтовой крылатая машина службы «Федекс», а миллионы путешественников слыхать мистера Любителя Скотча летят встречу неизвестности.

– Восемнадцать месяцев. Целых восемнадцать месяцев. Так когда же однако сие закончится? – бросаю моя особа в темноту. Ну вот, началось. Я чувствую, как во мне который раз мутной волной вскипает непрошеная злость. Делаю пару шагов вперед, глядючи себя под ноги. – Потому сколько сие не похоже на жизнь. Это вообще ни на что не похоже. – Два шага. Еще два. Сегодня аз многогрешный дойду до угла. – Ты не дал ми чертовой новой жизни, ужели не так? Конечно нет. Ты только сломал мою прежнюю жизнь. Разломал на мелкие кусочки. И что ми пока что свершать с тем, что осталось? Когда моя особа начну чувствовать… – Я раскидываю руки, покрытые от холодного воздуха мурашками, и понимаю, что снова начинаю плакать. – Будь твоя милость проклят, Уилл! Будь твоя милость проклят за то, что покинул меня!

Тоска накатывает приливной волной. Мощной, всепоглощающей. И когда автор сделано готова погрязнуть в нее с головой, нечаянно ми слышится чей-то голос:

– Не думаю, что вам надлежит после этого стоять.

Я поворачиваюсь и вижу у пожарного выхода чье-то бледное личико, распахнутые темные глаза. От неожиданности ваш покорнейший слуга теряю равновесие, масёл соскальзывает с карниза, интрузив всей тяжестью кренится в опасную сторону. Сердце падает неизвестно куда вниз, а за ним – и я сама. И потом, аккуратно в ночном кошмаре, я, абсолютно невесомая, лечу в темную утеряться ночи, циркули оказываются больше головы, я слышу металлический крик, возможно, личный собственный…

Треск…

И чернота.

Глава 2

– Как тебя зовут, милая?

На шее фиксирующий воротник.

Чья-то сторона рассудительно ощупывает мою несчастную голову.

Я жива. Что на самом деле оченно удивительно.

– Вот так-то. Откройте глаза. А теперь посмотрите на меня. Посмотрите на меня. Вы можете помянуть свое имя?

Я пытаюсь говорить, обнаружить рот, но мой звук из что такое? следует каким-то сдавленным и абсолютно неразборчивым. Наверное, я прикусила язык. Во рту у меня кровь, теплая, с металлическим привкусом. Я не в состоянии пошевельнуться.

– Мы сейчас предполагать вы на специальную доску, хорошо? Будет трошки неудобно, но я вколю вы морфин, дабы было кризис миновал передавать боль.

Голос мужской элемент важно спокойно, ровно не имеется ни плошки ненормального в том, что я лежу, как сломанная кукла, на холодном бетоне, устремив бельма в сумрачное небо. Мне хочется смеяться. Хочется втолковать им, какая нелепица, что я лежу здесь. Но я всего-навсего очередная понтярщица в пижамных штанах, у которой все, кажется, непристойно наперекосяк.

Лицо мужской пол исчезает из поля зрения. Надо мной склоняется дамочка в светоотражающей куртке, кудрявые темные волосоньки затянуты в хвост. Женщина направляет искусный полупрямая фонарика непосредственно ми в глаза и смотрит на меня с таким бесстрастным интересом, кажется ваш покорный слуга не человек, а неизвестная науке особь.

– Мы можем ее увозить?

Я хочу самую малость сказать, но меня отвлекает цисталгия в ногах. Господи, говорю я, но не уверена, что произношу сие вслух.

– Зрачки в норме и реагируют. Давление в норме, колебание девяносто при норме шестьдесят. Ей повезло, что она упала на тот тент. Интересно, в какой мере велики преимущество опуститься на шезлонг?.. Хотя ми не нравятся ушибы. – (Поток холодного воздуха на талии, легкое прикасание прохладных пальцев…) – Внутреннее кровотечение?

– Нужна вторая бригада?

– Не могли бы вас капельку отойти, сэр? Чуть-чуть назад?

Мужской голос:

– Я вышел перекурить, и она шлепнулась напрямик на мой чертов балкон. Еще немножко – и свалилась бы на мою чертову голову.

– Значит, вам крупно повезло. А вот ей нет.

– Я до сих пор не могу выкарабкаться от потрясения. Не так олигодон постоянно стоймя с чертова неба на вас падают люди. Посмотрите на мое кресло. Я купил его за восемьсот фунтов в магазине у Конрана… Как думаете, я могу представить за него иск?

Короткая пауза.

– Как вам довольно угодно, сэр. Я вам чисто ась? скажу. Вы можете выгнать в три шеи ей расчёт за то, что пришлось отмывать ваш теплица от крови. И как вам такая идея?

Медик переводит бельма на коллегу. Похоже на путешествие во времени, у меня такое уж было. Я что, упала с крыши? Очень дубарь лицу, и я понимаю, что меня трясет от озноба.

– Сэм, у нее начинается шок…

Где-то внизу отъезжает дверца фургона. Булочник? А затем причелина подо мной начинает двигаться, и сразу же – больно, больно, больно! – все погружается во тьму.


Вой сирены и синий вихрь. Ох уж сии вечные лондонские сирены! Мы движемся. Отблески неонового света проникают в автомобиль «скорой помощи», исчезают и снова появляются, освещая нечаянно напиханный кружок и мужчину в зеленой униформе, который, введя какую-то информацию в телефон, начинает выправлять капельницу над моей головой. Боль уменьшилась – морфин? – но после восстановления мыслительных способностей на меня накатывает неприрученный ужас. Внутри с расстановкой раздувается гигантская седелка безопасности, блокируя всё-таки остальное.

– Пгостите?

Мужчина сидит, упершись в стенку салона, и слышит меня всего со второго раза. Он поворачивается и склоняется потребно мной. От него пахнет лимоном, и он однова неравномерно выбрит.

– У вас после целое хорошо?

– Я зто…

Мужчина наклоняется пониже:

– Простите. Из-за этой сирены синь порох не слышно. Мы уже борзо будем в больнице. – Он накрывает мою руку своей, аспермичный и теплой, что действует успокаивающе. И внезапно ми становится страшно, что он захочет припрятать руку. – Держитесь. Донна, какое у нас расчетное период прибытия?

Я не могу говорить. Язык распух и не помещается во рту. Мысли расплываются и путаются. Интересно, а я шевелила руками, в отдельных случаях меня переносили в машину? Вроде бы пишущий эти строки поднимала правую руку, так?

– Я зто гарализована? – спрашиваю моя особа шелестящим шепотом.

– Что? – Он практически прижимается ухом к моему лицу.

– Гарализована? Я зто гарализована?

– Парализована? – Мужчина помедли колеблется, продолжая изучающе меня изучать, после поворачивается и переводит представление на мои ноги. – Вы можете пошевелить пальцами ног?

Я пытаюсь вспомнить, как правильно перемещать ногой. Получается не сразу. Похоже, для этого нужно быть в сборе мощнее обычного. Тогда эскулап наклоняется и слегка касается пальцев ноги, как желая напомнить мне, где они находятся.

– Попробуйте единаче раз. Вот так.

И сразу же обе цирлы пронизывает жуткая боль. Судорожный вздох, правильнее всхлип. Мой.

– Вы в порядке. Боль – это хорошо. Ручаться, конечно, не могу, но не думаю, что у вас задет позвоночник. Вы повредили бедро, ну и еще кое-что. – Его глаза прикованы к моим. Глаза у него добрые. Кажется, он понимает, как мне нужны стихи ободрения. Его рука так же лежит поверху моей. Я никогда единаче эдак изо всех сил не нуждалась в тепле простого человеческого прикосновения. – Правда. Я практически уверен, что вы не парализованы.

– О, злава бозу, – словно бы издалека слышу моя персона собственный голос. Глаза наполняются слезами. – Пжалуйста, не одпузкайте беня.

Он придвигает физиомордия абсолютно недалеко к моему:

– Я вас не отпущу.

И я хочу вещь сказать, но его образина расплывается, и меня который раз окутывает чернота.


Уже после ми рассказали, что я, пролетев наверх двойка этажа из пяти, закончила кровный проигра на первых порах на натянутом над балконом тенте, а затем – на плетеном шезлонге с водонепроницаемыми подушками, принадлежащем мистеру Энтони Гардинеру, адвокату в области авторских прав и моему соседу, с которым автор ни разу не встречалась. Я сломала бедро, два ребра и ключицу. А еще двум пальца на левой руке и плюсневую кость, которая проткнула кожу и торчала торчмя из ноги, напугав до обморока одного из студентов-медиков. Мои рентгеновские снимки завораживают врачей. У меня в ушах до сих пор стоят пустословие пользовавшего меня парамедика: «Никогда не знаешь, что может случиться, рано или поздно упадешь с большой высоты». Да, мне воочью ужас до чего повезло. Они твердят ми сие и ждут, улыбаясь, что я, наверное, отвечу им такой же широкой улыбкой или, возможно, аж на радостях исполню чечетку. Но я не чувствую себя везучей. Я вообще нисколько не чувствую. Я дремлю и просыпаюсь, нет-нет да и над головой вспыхивают ослепительные огни операционной, а затем вновь оказываюсь в тиши палаты. Лицо медсестры. Обрывки разговоров.

Ты видела, какую пятно развела хрычовка из палаты D4?

Ты ведь работаешь в больнице Принцессы Елизаветы, да? Можешь делегировать им, что мы знаем, как управлять отделением неотложной помощи. Ха-ха-ха-ха-ха!

А теперь, Луиза, отдыхай. Мы обо всем позаботимся. Просто отдыхай.

От морфина подмывает спать. Они увеличивают ми дозу, и я радуюсь прохладной струйке забвения.


Я открываю бельма и вижу в ногах кровати маму.

– Она проснулась. Бернард, она проснулась. Как думаешь, нам позвать медсестру?

Она изменила краска волос, отстраненно думаю я. А затем: ой! это же мама. Но ведь мамашенька со мной не разговаривает.

– О, слава богу! Слава богу! – Мама дотрагивается до крестика на шее. Этот поступок ми о ком-то напоминает, но вот о ком – я не знаю. Она легонько гладит меня по щеке. И по какой-то непонятной причине иллюминаторы у меня тотчас же наполняются слезами. – О моя малец девочка! – Она наклоняется ко мне во всем телом, точно бы желая преградить от грядущих опасностей. Я чувствую до боли обычный смрад ее духов. – О Лу! – Она вытирает ми вой бумажным платком. Я не в силах пошевелить рукой. – Когда ми позвонили, я до смерти испугалась. Тебе жуть больно? Ты что-нибудь хочешь? Что я могу для тебя сделать? – Она так тараторит, что я не успеваю вделать ни слова. – Мы сразу приехали, как только узнали. Трина присматривает за дедушкой. Он посылает тебе привет. Он типа без труда издает какие-то звуки, ну ты понимаешь, но мы-то знаем, что он хочет сказать. О моя девочка, как, из-за общем святого, ты попала в такую передрягу? И о чем, в угоду только святого, ты только думала? – Похоже, она вовсе не ждет от меня ответа. Все, что мне полагается делать, – это спокойно лежать. Мама вытирает шары спервача себе, затем мне. – Ты все до этих пор моя девочка. И я не пережила бы, если бы с тобой что-нибудь случилось, а мы бы как прежде не… Ну, ты понимаешь.

– Нгет… – Я давлюсь словами. Язык заплетается. Точно у пьяной. – Нгет, я не гхотела…

– Я знаю. Лу, ты поступила эдак жестоко. Я не могла…

– Не сейчас, милая, хорошо? – трогает ее за плечо папа.

Мама замолкает. Отворачивается и смотрит в пустоту пред собой, после беретка меня за руку:

– Когда нам позвонили… Ох! Я испугалась, что ты… – Она снова хлюпает носом, прижимая сопливник к губам. – Бернард, молва богу, что она в порядке!

– Конечно в порядке. Она сделана из резины, эта крошка. Да?

Очертания папиной фигуры расплываются пизда глазами. Последний раз в год по обещанию пишущий сии строки говорили с ним по телефону неуд месяца назад, но не виделись аж восемнадцать месяцев, а именно со дня мои отъезда. Папа выглядит огромным и очень родным, а еще шибко уставшим.

– Пгостите, – шепчу я. Ничего другого в голову не приходит.

– Да ладно тебе! Мы просто рады, что ты в порядке. Хоть твоя милость и выглядишь так, предлогом провела цифра раундов с Майком Тайсоном. Ты здесь примерно единожды смотрела на себя в зеркало? – (Я качаю головой.) – Помнишь Терри Николлса? Ну того самого, что перелетел вследствие велик пред «Минимартом»? Так вот, неравно прибрать усы, ты точь-в-точь как он. И в самом деле… – Папа наклоняется рядышком ко мне. – Раз уж твоя милость самочки начала…

– Бернард.

– Завтра пишущий сии строки принесем тебе щипчики. Но в любом случае в следующий раз, при случае захочешь полетать, кризис миновал ну-кася отправимся на какой-нибудь бородатый отзывчивый аэродром. Прыжки и размахивание руками в твоем случае прямо не работают.

Я пытаюсь улыбнуться.

Теперь они поуже что один наклоняются ко мне. Их озабоченные лица напряжены. Мои родители.

– Бернард, она похудела. Не находишь, что она похудела?

Папа приближает ко мне лицо, и я вижу, что глаза у него на мокром месте. А растянутые в улыбке цедильня необычно дрожат.

– Милая, она у нас… прямо красавица. Уж можешь ми поверить. Просто красотка, враг побери!

Он сжимает мою руку, поэтому подносит к губам и целует. Сколько себя помню, папаня ни разу такого не делал.

Только в тот же миг аз многогрешный понимаю, что они решили, как ваш покорный слуга умираю, и из моей тити вырывается печальный всхлип. Я закрываю глаза, дай тебе остановить жгучие слезы, и чувствую на запястье папину мозолистую руку.

– Мы здесь, родная. Теперь всегда в порядке. Все будет хорошо.


Первые двум недели они и оный и другой всемилостивый табель мотаются на утреннем поезде в Лондон, преодолевая аж полсотенная миль, ну а затем сокращают контингент посещений до нескольких крата в неделю. Папа получил особое решение не ходить на работу, вследствие чего что-то мамонька боится ездить одна. Ведь в Лондоне всякое может случиться. Она беспрестанно сие повторяет, сопровождая приманка сотрясение воздуха опасливыми взглядами на дверь, что военизированный ножом душегубец в плаще с капюшоном был в состоянии прокрасться за ней в палату. Трина остается дома, с тем глядеть за дедушкой. Мама сообщает ми об этом ряд натянутым тоном, из чего мы делаю вывод, что сестра, до свидания на то ее воля, возможно, распорядилась бы своим временем порядочно иначе.

Мама привозит домашнюю еду. Она пришла в ужас, увидев выше- бюллетень ланч, соединение которого я даже если позднее долгих и бурных дискуссий круглым счетом и не смогли определить. «И в пластиковой упаковке, Бернард. Как в тюрьме!» – пренебрежительно фыркнула она, ткнув в непонятное беф-строганов вилкой. Теперь маманюшка произвольный дата привозит с собой огромные сэндвичи: толстые куски ветчины и сыра на белом хлебе, а также близкие супы в термосе. «Это хотя бы верней всего на настоящую еду», – говорит симпатия и кормит меня с ложечки, как младенца. Мой язык исподволь приходит в норму, возвращаясь к человеческому размеру. Оказывается, при приземлении мы прокусила его чуть ли не насквозь. Мне говорят, что такое иногда оптом и рядом.

Мне делают двум операции на бедре, моя левая ножища загипсована до колена, а левая рука – до локтя. Кит, сам из санитаров, спрашивает разрешения настрочить что-нибудь на моих гипсовых повязках, так как девственно-белый гипс – плохая примета, и радостно расписывает их такими грязными выражениями, что медсестре Эвелин, уроженец с Филиппин, хуй врачебным обходом нужно закрывать непристойности пластырем. Когда Кит счастливится меня на рентген или процедуры, он потчует меня больничными сплетнями. И хотя моя особа как ни в чем не бывало могу привыкать без страшилок о пациентах, умирающих медленной и мучительной смертью, которых здесь, похоже, видимо-невидимо. Кит обожает подобные истории. Интересно, а что некто рассказывает обо мне? Ведь пишущий эти строки девушка, которая упала с высоты пятого этажа, но выжила. В больничной иерархии сие мертвяк ставит меня меньше больного с кишечной непроходимостью из палаты C или той тупоголовой девицы, которая случаем отрезала себя большенный мизинец секатором.

Даже странно, как быстро привыкаешь к больничному распорядку. Я просыпаюсь, принимаю пособие от людей, которых поуже знаю в лицо, говорю лечащим врачам то, что положено говорить, и начинаю постоять кого прихода родителей. Родители выполняют необходимую в палате мелкую работу, а при появлении врачей становятся по-своему почтительными. Папа приближенно протяжно извиняется за мое бессилие заведенным порядком прыгать, что маме требуется лягать его, и довольно чувствительно, в лодыжку.

После окончания врачебного обхода мамашенька совершает экскурсию по магазинчикам в вестибюле, а по возвращении флегматично возмущается обилием торговых точек с фастфудом. «Бернард, ты не поверишь! Этот одноногий парень с кардиологии набил невозмутимый клюв чизбургером и чипсами».

Папа заурядно сидит на стуле в изножье кровати и читает местную газету. Первую неделю возлюбленный совершенно пытается обнаружить сведения о моем происшествии, а я пытаюсь объяснить ему, что в этой части города хоть двойные убийства вряд ли удостоятся упоминания в краткой сводке новостей, но, потому на прошлой неделе в Стортфолде первая лента местной газеты открывалась статьей под заголовком «Тележки из супермаркета оставлены в неположенном месте парковки», а неделей сначала сие было «Школьники удручены состоянием пруда с утками», заверить папу стоит только больших трудов.


В пятницу, по прошествии заключительной операции на моем бедре, мамулечка приносит родной халат, кой велосипед ми на целый размер, и большой писчебумажный набор сэндвичей с яйцом. Я даже могу не спрашивать, что в пакете: зловоние сероводорода пропитывает воздух, как только мамусенька открывает сумку. Папа шепчет слова извинения и демонстративно машет хуй носом рукой.

– Джози, сестры меня убьют, – говорит он, открывая и закрывая плита в палату.

– Яйца ее подкрепят. Она слишком худенькая. Да и вообще, чья бы буренка мычала. Ты вечно испускаешь ужасные запахи, обвиняя в этом собаку, которая поуже двушник возраст как умерла.

– Я просто хочу спасти романтику наших отношений, любимая.

Мама атас оглядывается и понижает голос:

– Трина говорит, что, от случая к случаю ее окончательный сожитель устраивает газовую атаку, он накидывает ей на голову одеяло. Нет, ты представляешь?!

Папа поворачивается ко мне:

– А вот когда-никогда моя особа такое делаю, мамуся готова заступить местожительство.

Они смеются, но атмосфера самоочевидно напряженная. Я это кожей чувствую. Когда твой вселенная скукоживается до пространства, ограниченного четырьмя стенами, у тебя возникает обостренное сердцем чую на малейшие изменения в воздухе. Это всегда чувствуется по тому, как врачи отворачиваются, рассматривая рентгеновские снимки, или как медсестры прикрывают рот, если считается о ком-то, кто только что такое? умер в соседней палате.

– Что? – спрашиваю я. – В чем дело?

Родители бездарно смотрят кореш на друга.

– Понимаешь… – Мама присаживается на край постели. – Доктор сказал… Консультант сказал… аюшки? не совсем ясно, как ты могла упасть.

Я откусываю кусочек сэндвича с яйцом. Я уже могу как бы повысить левой рукой.

– Ах, ты об этом. Меня отвлекли.

– Когда твоя милость ходила по крыше.

Я молча жую.

– Солнышко, а ты, случайно, не страдаешь лунатизмом?

– Папа, я еще ни разу в жизни не ходила во сне.

– А вот и нет. Когда тебе было тринадцать, ты во сне спустилась по лестнице и съела половину торта, испеченного Трине на день рождения.

– Ну, тогда аз многогрешный попросту была крошку сонной.

– И еще степень алкоголя в крови. Они сказали… который спирт у тебя попросту зашкаливал.

– У меня выдался вломный концерт на работе, вот я и выпила бокал-другой и поднялась на крышу дохнуть воздухом. А потом меня отвлек голос.

– Значит, ты слышала голос.

– Я просто стояла на крыше и смотрела вниз. Иногда автор этих строк таково делаю. А когда у меня за спиной послышался визг какой-то девочки, я испугалась и оступилась.

– Девочка?

– Я и правда слышала ее голос.

– А ты уверена, что это была реальная девочка? Не вымышленная… – спрашивает папа.

– У меня повреждено бедро, но не голова.

– Да, они согласно правилам говорили, что «скорую» вызвала какая-то девочка. – Мама предостерегающе касается папиной руки.

– Итак, ты утверждаешь, что это в сущности был горевой случай, – продолжает папа.

Я даже прекращаю жевать. Они виновато отворачиваются товарищ от друга.

– Что? Неужели вас думаете, предлогом моя персона намеренно прыгнула вниз?

– Мы ничего не утверждаем. – Папа чешет в затылке. – Просто… наш брат немножечко удивлены, что ты разгуливала по крыше у себя в предрассветный час. Ведь твоя милость век боялась высоты.

– Я была помолвлена с человеком, тот или иной считал нормальным производить подсчет состав калорий, сожженных им во время сна. Господи господи мой! Значит, вот почему ваш брат со мной приближенно нянчитесь. Неужели ваш брат думаете, что я пыталась развязаться с собой?

– Просто возлюбленный спрашивал разные…

– Кто вас спрашивал? О чем?

– Тот парень, психиатр. Милая, они только хотят убедиться, что ты в порядке. Мы знаем, тебе было… Ну ты понимаешь… После…

– Психиатр?

– Тебя собираются обеспечить на учет. У нас была долгая коллоквиум с докторами, и ты едешь домой. Будешь обитать с нами, непостоянно не поправишься. Ты не можешь задерживаться одна в своей квартире. Это…

– Вы что, были в моей квартире?

– Ну нам же следует было сконцентрировать твои вещи.

В комнате повисает тягостное молчание. Я представляю, как они стоят на пороге моей квартиры, мамонька как в лихорадке сжимает сумку при виде грязного постельного белья, батареи пустых бутылок на каминной доске, половинки шоколадки «Фрут энд натс», на отлете лежащей в пустом холодильнике. Представляю, как родители переглядываются и качают головой. Бернард, ты уверен, что мы не перепутали адрес?

– Это… не совсем подходящее луг для человека, идущего на поправку. И сейчас тебе полегче состоять со своей семьей. Хотя бы до тех пор, доколе который раз не встанешь на ноги.

Меня что-то около и подмывает высказать им, что я пятерка справлюсь в своей квартире и не важно, что они после этого о ней думают. Я хочу творить свое дело, и возвращаться домой, и забывать обо всем до начала следующей смены. Меня таково и подмывает сказать, что я не желаю вернуться в Стортфолд, дабы сызнова стоить Той Девицей: Той, Которая. Не желаю ощущать опасность маминого тщательно скрываемого неодобрения, не желаю внимать папино жизнерадостное «все хорошо, все хорошо, все как прежде», что разве некто бросьте долбить это, как следует заклинание, все действительно довольно хорошо. Я не желаю отдельный дата пробиться мимо на флэту Трейноров, вспоминая о том, что когда-то была его частью, и от этого никуда не деться. Но я нуль не говорю. Потому который нежданно-негаданно чувствую себя зверски усталой, и вообще у меня по всем углам болит и больше несть сил бороться.


Спустя двум недели папашка привозит меня ко дворам в своем служебном фургончике. В кабине лакомиться простор всего-навсего для двоих, посему мамашенька остается есть к моему приезду дом. И по мере приближения к Стортфолду у меня исподволь начинаются нервные спазмы в животе.

Жизнерадостные улицы родного города кажутся чужими. Я смотрю на них отстраненным, критическим взором, безотчётно отмечая, какое в этом месте постоянно бедненькое, но чистенькое. Неожиданно моя персона начинаю понимать, что увидел Уилл, при случае впервой приехал на флэт по прошествии аварии, но сразу же отбрасываю эту мысль. Когда да мы из тобой сворачиваем на нашу улицу, я вдруг ловлю себя на том, что вжимаюсь в спинку сиденья. Мне совсем не хочется организовывать вежливые пересуды с соседями и давать объяснения. Не хочу, с намерением меня осуждали за то, что я сделала.

– Ты в порядке? – Папа как будто читает мои мысли.

– Отлично.

– Вот и молодец. – Он ободряюще кладет ми руку на плечо.

Мама ранее встречает нас на пороге. Похоже, последние получас возлюбленная караулила у окна. Папа ставит одну из моих сумок на ступеньку и возвращается, с тем помочь ми кончиться из машины и забрать вторую сумку. Теперь аз многогрешный поуже могу вести себя лишь тростью. Медленно ковыляя по подъездной дорожке, я спиной чувствую, как колышутся занавески в соседних домах. И буквально слышу шепотки соседей: Посмотри, кто тут у нас объявился. Как думаешь, что она на сей в один из дней натворила?

Папа направляет меня вперед, отзывчиво следя за моими ногами, чисто они могут внести меня куда как не надо.

– Ну как, нормально? – без устали твердит он. – Вот так, потихонечку.

Я вижу в прихожей за маминой задом дедушку. На нем клетчатая одежда и парадный гомосексуалист джемпер. Ничего не изменилось. Те же шпалеры на стенах. Тот же ковры в прихожей, который, клеймящий по белесым полосам, матерь пылесосила не далее нежели нынче утром. На крючке висит моя бабушка синяя шкетка с капюшоном. Восемнадцать месяцев. У меня такое чувство, мнимый я отсутствовала аж десятеро лет.

– Не торопи ее, – говорит мама, неспокойно ломая руки. – Бернард, ты слишком бегом идешь.

– Она явно не собирается бороться за первенство с Мо Фарахом [1] . Но если пойдет сызнова медленнее, нас примут за лунатиков.

– Осторожней, ступеньки! Бернард, может, подстрахуешь ее сзади, ноне возлюбленная поднимается. Ну, ты понимаешь, на случай, буде возлюбленная внезапно начнет повергаться назад.

– Я знаю, где у нас ступеньки, – цежу мы через стиснутые зубы. – Хотя и жила после этого всего-навсего двадцать цифра лет.

– Бернард, проследи, в надежде симпатия не споткнулась о тот выступ. Ты же не хочешь, воеже возлюбленная сломала и второе бедро.

Господи! Неужели и у тебя, Уилл, все было так же? Каждый господень день?

И тут, отодвинув маму в сторону, на пороге появляется моя сестра.

– Мама, вследствие бога! Ну давай же, Хопалонг! [2] Нечего организовывать тогда дармовой цирк.

Трина просовывает руку ми под мышку и на секунду оборачивается, чтоб распихать испепеляющий зрение на соседей. Она возмущенно поднимает брови, можно подумать хочет сказать: какого черта?! Я могу поклясться, что слышу звук задергивающихся занавесок.

– Проклятые зеваки! Ну да ладно. Поторапливайся! Мне еще нужно подоспеть увезти Томаса в клуб, а я обещала, что до этого твоя милость покажешь ему домашние шрамы. И боже мой, до чего же твоя милость отощала! Твои сиськи, наверное, в настоящий момент похожи на два мандарина, засунутые в пару носков.

Очень не по-под силу гаганить и одновременно идти. Томас что-то около скоро бросается меня обнимать, что я останавливаюсь и упираюсь рукой в стенку, в надежде не навернуться, в некоторых случаях спирт в меня врезается.

– Они что, поистине тебя разрезали, а потом собрали по частям? – спрашивает он. Его макушка уж на уровне моей груди. И у него не хватает четырех передних зубов. – Дедушка говорит, что они тебя нечисто собрали. И бог его знает, как мы сможем определить, что они перепутали.

– Бернард!

– Я пошутил.

– Луиза… – Дедушкин гик красиво сипло и невнятно.

Он на нетвердых ногах проходит первым долгом и обнимает меня. Я отвечаю ему тем же. Он слегка отстраняется и притворно зло хмурится, его старческие пакши держат меня на удивление крепко.

– Я знаю, дедуля. Знаю. Но теперь возлюбленная дома, – говорит мама.

– Ты снова будешь населять в своей старой комнате, – добавляет папа. – Боюсь только, тебе не понравятся шпалеры с трансформерами, которые ты да я поклеили для Тома. Надеюсь, ты не имеешь синь порох навстречу автоботов и предаконов?

– А у меня в попе червяки, – беспечально сообщает Томас. – Мама не велит дать огласку об этом чужим. Или засовывать сосиски в…

– Господи помилуй! – вздыхает мама.

– Добро заявиться домой, Лу, – произносит папаша и тотчас же роняет сумку ми на ногу.

Глава 3

Оглядываясь назад, я могу сказать, что первые девять месяцев по прошествии смерти Уилла прошли для меня как в тумане. Я прямиком отправилась в Париж и на время забыла о доме, пьяная от неожиданной свободы и жажды новых впечатлений, которую разбудил во мне Уилл. Я получила работу в баре – любимом месте сбора экспатов [3] , – где терпели муж кошмарный французский, и в результате ваш покорнейший слуга ажно страх до чего поднаторела в языке. Я поселилась в Шестнадцатом округе, в крошечной комнате в мансарде над ресторанчиком с восточной кухней, и долгими бессонными ночами лежала, прислушиваясь к голосам подвыпивших посетителей или к звукам ранних развозчиков продуктов, а наутро просыпалась с таким чувством, как аз многогрешный живу чужеземный жизнью.

В те первые месяцы ми казалось, мнимый с меня заживо содрали кожу – до того драматически ваш покорный слуга ощущала происходившее вокруг. Проснувшись, я с ходу начинала осклабляться или плакать, сегодня ми по сию пору виделось в другом свете, словно бы попервоначалу автор этих строк смотрела на жизнь сквозь фильтр, который-нибудь скоропостижно убрали. Я пробовала непривычную еду, бродила по незнакомым улицам, говорила с людьми на неродном для себя языке.

Время от времени меня преследовал тень Уилла. И тогда ваш покорнейший слуга начинала вкруг себя взирать очами на все его глазами, а у меня в ушах стоял его голос:

Ну, что твоя милость нынче об этом думаешь, Кларк?

Я ведь говорил, что тебе понравится.

Съешь это! Попробуй это! Ну давай же!

Мне ужасно не хватало наших ежедневных рутинных занятий. Прошли недели, накануне нежели мои рычаги перестали нудиться по тактильному контакту с Уиллом: по мягкой рубашке, которую аз многогрешный на нем застегивала, по теплым ладоням, которые моя особа политично мыла, по шелковистым волосам, воспоминания о которых до сих пор хранили мои пальцы. Я тосковала по его голосу, по резкому, язвительному смеху, по его губам, по его глазам с тяжелыми веками. Мама, так и не сумевшая погаситься с моим участием во всей этой истории, заявила, что хотя возлюбленная и не стала влюбиться в кого меня меньше, но решительно не узнает в этой Луизе ту девочку, которую симпатия растила и воспитывала. Одним словом, в дальнейшем невыгода не только любимого мужчины, но и семьи для меня целое было кончено, а нити, связывавшие меня с прошлым, оборваны. Я словно попала в неизведанную вселенную.

Поэтому моя персона стала ходить в новую жизнь. Завязывала случайные, ни к чему не обязывающие блат с другими путешественниками: английскими студентами в академическом отпуске; американцами, повторившими стезя своих литературных героев и решившими не возвращаться на Средний Запад; молодыми преуспевающими банкирами; разношерстными туристами, приезжавшими на один день, настоящий нескончаемый хроматоскоп лиц; беглецами, пытавшимися обнаружиться от прошлого. Улыбалась, общалась, работала и уговаривала себя, что делаю особенно то, что хотел от меня Уилл.

И вот прошла зима, наступила чудесная весна, а затем в одно идеал утро моя особа проснулась и поняла, что разлюбила сей город. Или, по крайней мере, так и не смогла догнать себя до экий степени парижанкой, дай тебе остаться. Рассказы экспатов начали грохотать на редкость однообразно, парижане сделались не слишком дружелюбными, и чуть ли не миллион присест в день моя особа стала замечать, что мне эдак или иначе напоминают, что я сроду не смогу начинать в этом месте своей. Сам город, при всей его притягательности, в настоящий момент походил на гламурное наряд от-кутюр, которое пишущий эти строки в запале купила, но не смогла носить, благодаря этому зачем оно плохо сидело. Я уволилась и отправилась браться за бродячий посох по Европе.

Еще никогда за всю свою бытие моя персона не была в таких растрепанных чувствах в течение двух месяцев подряд. Я постоянно ощущала себя сильно одинокой. Меня бесила вечная неустановленность по причине переездов с места на место, восстание с подачи расписания поездов и курса валют, фантастичность взвинтить друзей, потому что моя особа никому не доверяла. Да и вообще, что я могла о себе рассказать? Когда меня начинали расспрашивать, я отделывалась общими словами. Ведь тем, что действительно могло демонстрировать любопытство или было не фунт изюма для меня, я категорически не могла ни с кем поделиться. И при отсутствии собеседников даже если самые интересные достопримечательности – пока ведь сколько угодно Треви или каналы Амстердама – становились для меня без затей очередным номером в списке, где можно было установить галочку. Закончилось мое странствование на пляже в Греции, напомнившем ми о пляже, где я была с Уиллом. Я неделю просидела на песке, отбиваясь от загорелых молодых людей, которые по странной иронии судьбы по сию пору как один носили титул Дмитрий, и уговаривая себя, что это красота времяпрепровождение, но в результате не выдержала и вернулась в Париж. Причем в основном потому, что внезапно поняла, что мне лишше некуда ехать.

Две недели аз многогрешный спала на диване у девушки, с которой работала нераздельно в баре, и все сие пора напрасно пыталась сколотить схема действий. Вспоминая объяснение с Уиллом о моем будущем, я разослала переписка в несколько колледжей про курса по дизайну одежды, но, не имея за плечами никакого опыта в этом деле, кругом получила учтивый отказ. В колледже, куда как ваш покорнейший слуга на первый взгляд была зачислена, мое место отдали кому-то другому, вследствие этого в чем дело? моя особа кстати не оформила отсрочку. В будущем году мы могу вновь вручить заявление, сказала администраторша, которая, клеймящий по ее тону, ни секунды не сомневалась, что я отродясь не сделаю этого.

Я просмотрела веб-сайты имеющихся вакансий и поняла: у меня все еще не хватает квалификации, с целью притязать на любую работу, способную возьми хоть однажды меня заинтересовать. И пока пишущий эти строки раздумывала, как жить дальше, сверх ожидания позвонил Майкл Лоулер: минута было нечто творить с деньгами, которые оставил ми Уилл. Для меня сие был способный отмаз наконец-то повредиться в уме дальше. Майкл Лоулер помог ми ударить согласно рукам о цене на безумно дорогую квартиру с двумя спальнями в районе «Квадратной мили» [4] . Квартиру мы купила до невероятия за винного бара на углу, о котором в своё время упоминал Уилл. Таким образом пишущий эти строки могла ощущать себя ближе к нему. У меня инда осталось крошечку денег на то, дай тебе меблировать квартиру. И вот полдюжины недель погодя моя особа вернулась в Англию, нашла работу в «Шемроке и кловере», переспала с мужчиной по имени Фил, с которым свыше не собиралась встречаться, и стала ждать, когда же перед разлукой появится ощущение, что я паки живу.

Прошло девять месяцев, а я как прежде продолжаю ждать.


Первую неделю своего пребывания под родительской кровлей моя особа утилитарно не выходила из дому. У меня по сию пору болело, я легко утомлялась, а потому самым простым было находиться в кровати, кемарить под воздействием сильных болеутоляющих и убеждать себя, что сейчас самое главное – в медленном темпе восстанавливаться. Как ни странно, но возвращение к себе меня инда обрадовало, однако со времени своего отъезда аз многогрешный в начальный раз получила достижимость естественно побараться хотя бы четверка часа подряд, к тому же выше- дворец был таким маленьким, что в поисках точки опоры пишущий эти строки завсегда могла дотянуться до стенки. Мама меня кормила, дедуся составлял ми компанию (Трина забрала Томми и вернулась в колледж), а я лишь только и делала, что смотрела дневные телешоу, ставшие для меня на время добрыми друзьями, и с замиранием следила за взлетами и падениями второразрядных знаменитостей, о которых через продолжительного пребывания за границей хоть не слышала. Я словно скряга в маленьком коконе, куда, должно сказать, потеснив меня, противоправно вселился великий слон.

Мы не разговаривали ни о чем, что могло бы построить установившееся таким образом хрупкое равновесие. Я внимательно следила за тем, какой-либо случающийся знаменитостью разродится дневное телевидение, и за ужином говорила: «Ну и как вам каста предание с Шейной Уэст?» И родители с благодарностью подхватывали тему и говорили, что она проститутка, или что у нее чудесные волосы, или что симпатия не хуже и не лучше, чем есть на самом деле. Мы обсуждали секс-шоу «Миллион на чердаке» («Интересно, а сколько мог бы во сколько викторианский цветочный алудель твоей мамы? Уродливое старье…») и «Идеальные на хазе нашей страны» («В такой ванной автор аж собаку не стала бы мыть»). И я старалась не думать ни о чем, сверх того приема пищи и преодоления мелких препятствий подобно одевания, чистки зубов и выполнения маминых мелких поручений («Милая, на срок меня не будет, разбери, пожалуйста, даже если можешь, свое грязное белье, с намерением пишущий эти строки могла обстирать его с нашим цветным»).

Но внешний мир, ровно набирающийся на берег прибой, настоятельно вторгался в нашу жизнь. Я слышала, как соседи расспрашивали маму, когда-когда та развешивала белье. Ваша Лу ранее дома, да? И слышала нехарактерные для мамы до неприличия отрывистые ответы: «Да, дома».

Я вдруг заметила за собой привычку уклоняться косвенно комнаты, из окна которых был виден зáмок. Но я знала, что он там, а обитатели в домашних условиях рядом – живая последовательность с Уиллом. Иногда моя персона задавала себя вопрос, что с ними сейчас. Еще в мою бытность в Париже ми передали весточка от миссис Трейнор, в котором та выражала формальную награда за помощь ее сыну. «Я прекрасно понимаю, что вы приложили от силы усилий». И на этом все. Семья Уилла перестала фигурировать отчасти моей жизни, превратившись в призрачное смахивание о времени, о котором ми желательно забыть.

Но теперь, когда-когда наша проспект отдельный приём на несколько часов погружалась в тень замка, наличность Трейноров становилось для меня немым укором.

Только после двум недели своего пребывания в отчем доме аз многогрешный снег для голову обнаружила, что родители перестали наведываться близкий клуб, пупок развяжется по большей части ходили по вторникам.

– Сегодня тем неграмотный менее вторник, да? – спросила автор этих строк в начале третьей недели, эпизодически фамилия собралась за обеденным столом. – Разве вы не пора уходить?

Они смущенно переглянулись.

– Да нет. Нам и здесь неплохо, – ответил папа, продолжая трескать свиную отбивную.

– Ой, да автор роскошно справлюсь сама. Честное слово, – заявила я. – Мне уже стократ лучше. И я с удовольствием посмотрю телевизор. – В глубине души автор хотела без труда насидеться в одиночестве. Ведь с тех пор, как я вернулась домой, меня более нежели на полчаса не оставляли одну. – Правда-правда. Сходите развлекитесь. Не все же вас со мной сидеть.

– Мы… На самом деле наш брат более не ходим в клуб, – не глядя на меня, сказала мама, с интересом разрезавшая второй хлеб на тарелке.

– Люди… Им всем не терпится высказаться. О том, что происходит, – пожал плечами папа. – И в результате автор сих строк поняли, что гораздо уймись удерживаться от них подальше.

В разговоре возникла тягостная пауза, затянувшаяся на целых цифра минут.

Были и другие, сильнее конкретные звоночки из прошлого, с которым, как мне казалось, я покончила навсегда. Гость из прошлого был облачен в эластичные трузер для бега с хорошими гигроскопическими свойствами.

Обнаружив, что Патрик уж в-четвертых утро последовательно устраивает пробежки мимо мой дома, я поняла, что это больше, чем простое совпадение. Услышав в первый число его голос, я прохромала к окну и посмотрела на улицу путем щелочку жалюзи. И вот, нате вам, он там внизу собственной персоной, растягивает коленные сухожилия и беседует с какой-то блондинкой: ее волосы убраны в хвостик, а сама девка затянута в синюю лайкру, до тех пор тугую, что я с уверенностью могла сказать, чем она нонче завтракала. Они выглядели кажется двоечка олимпийца, пропустившие соревнования по бобслею.

Я отошла от окна на случай, разве Патрик одновременно поднимет голову и заметит меня, но уже помощью постой они побежали дальше, бок о бок, по дороге – спины выпрямлены, айда правильно двигаются, – положительно как запряженная в повозку под лад блестящих бирюзовых пони.

Два дня через моя персона как раз одевалась, когда-когда опять услышала их. Патрик разглагольствовал по поводу углеводной диеты, и на сей разок блондиночка эпизодично смотрела с подозрением на наш дом, чисто удивляясь, с чего сие против всякого чаяния они другой однова сплош останавливаются в одном и том же месте.

На третий будень они появились, эпизодически автор этих строк сидела с дедушкой в гостиной.

– Нам следует начать спринтом, – крикливо произнес Патрик. – Я вот сколько тебе скажу: добеги до четвертого фонарного столба и обратно, а я засеку время. Интервал – две минуты. Вперед!

Дедушка посмотрел на меня и многозначительно поднял брови.

– Он что, позже мои возвращения неутомимо таково делает?

В ответ старый закатил глаза, показав желтоватые белки.

Я бросила мнение на улицу насквозь тюлевые занавески. Патрик стоял в эффектной позе в нескольких футах от моего окна, не сводя отверстие с секундомера. На нем была черная флисовая куртка, застегнутая на молнию, и шорты из лайкры в тон куртки, и я за своей тюлевой занавеской смотрела на него во все глаза, не переставая удивляться, как я могла этак протяжно верить, мнимый люблю сего человека.

– Не останавливайся! – кричал Патрик, глядючи на секундомер. И девица, как следует дрессированная собачка, дотронулась до фонарного столба подле с Патриком и снова рванула с места. – Сорок двум и тридцать восемь сотых секунды, – с похвалой произнес Патрик, в некоторых случаях возлюбленная вернулась, повесив язычина на плечо. – Спорим, ты сможешь поднять произведение снова на пять десятых секунды.

– Это он вследствие тебя старается. – Мама вошла в комнату с двумя кружками в руках.

– А я-то удивляюсь, с чего бы это!

– Его мать интересовалась у меня в супермаркете, вернулась ли ты, и я ответила «да». И не надо на меня приближенно смотреть. Не могла же ваш покорнейший слуга обманывать этой женщине. Та, другая, сделала себя силиконовые сиськи. Весь Стортфолд только лишь об этом и говорит. Такие огромные, что на них весь уместятся двум чашки чая. – Мама единаче маленечко потопталась рядом. – А ты в курсе, что они помолвлены?

Я ждала, что почувствую инъекция в сердце, но практически нисколько не почувствовала, личиной комарик куснул.

– Они смотрятся… адски гармонично.

Мама окинула их задумчивым взглядом:

– Лу, он первосортный парень. Просто ты… изменилась. – Она вручила ми кружку и повернулась к двери.


Наконец одним утром, в отдельных случаях Патрик остановился, дай тебе проскрести отжимания на тротуаре около нашего дома, я открыла переднюю портун и вышла на улицу. Я стояла на крыльце, скрестив на груди руки, и ждала, если некто заметит меня.

– На твоем месте ваш покорный слуга не стала бы тогда задерживаться. Соседская щенок питает маленькую склонность в частности к этому участку тротуара.

– Лу! – воскликнул он, чисто не в такого типа мере лишь ожидал испить меня на пороге мои собственного дома, куда ни на есть спирт приходил по нескольку крата в неделю аж семь лет, временно автор сих строк встречались. – Ну… Я… немножко удивлен быть свидетелем тебя снова. Мне казалось, ты уехала приобретать мир!

Его невеста, которая отжималась недалеко с ним, вскинула на меня штифты и снова уставилась в тротуар. Возможно, это плод мои воображения, но мне показалось, лже- симпатия изо всех сил сжала ягодицы. Вверх – вниз, вверх – вниз. Она продолжала не помня себя отжиматься. Вверх – вниз. Я даже основы крошечку пугаться за сохранность ее нового бюста.

Патрик перехватил выше- представление и живо вскочил на ноги.

– Это Кэролайн, моя невеста. – Он не сводил с меня глаз, откровенно ожидая возьми хоть какой-то реакции. – Тренируемся для очередных соревнований по триатлону «Железный человек». Мы уже приняли соболезнование в двух из них.

– Как… романтично, – заметила я.

– Ну, нам с Кэролайн нравится по сию пору совершать вместе.

– Я вижу, – кивнула я. – И оба в бирюзовой лайкре!

– О да. Командные цвета.

Возникла короткая пауза.

Я взмахнула сжатой в кулак рукой:

– Ладно, бегите! Продолжайте вашу командную тренировку!

Кэролайн поднялась и начала сокращать мышцы бедра, по очереди сгибая колени и поджимая циркули к ягодицам, как следует аист. Она сухо кивнула мне. Минимальная подношение вежливости, на которую симпатия смогла решиться.

– А ты похудела, – произнес Патрик.

– Ну да. Бессолевая упорядоченность и капельницы с физраствором творят чудеса.

– Я слышал… с тобой произошел злосчастный случай.

– Плохие провести бурно распространяются.

– И все же. Я рад, что ты в порядке. – Он шмыгнул носом и посмотрел на дорогу. – Прошлый годок был для тебя, должен быть, нелегким. Ну, сама понимаешь. Я о том, что ты сделала, и вообще.

Вот и началось. Я молча стояла, пытаясь сопатиться ровно. Кэролайн директивно отказывалась на меня смотреть, продолжая сокращать коленные сухожилия.

– Во всяком случае… прими мои поздравления по поводу свадьбы.

Патрик окинул гордым взором свою будущую жену, замерев от восхищения при виде ее мускулистой ноги.

– Люди не зря говорят: ты просто знаешь, что это твое, – покаянно улыбнулся Патрик.

И это меня доконало.

– Не сомневаюсь, что так. Наверняка твоя милость ранее отложил на свадьбу кругленькую сумму. Ведь свадьбы днесь дорогое удовольствие, да? – (Они дружно вытаращились на меня.) – Я насчет того, что ты продал мою историю газетчикам. Сколько они тебе отвалили, Пат? Пару тысяч? Трине эдак и не удалось выведать точную цифру. Что ж, гибель Уилла поможет вас одеть в лайкру парочку спиногрызов!

Судя по взгляду, тот или другой Кэролайн бросила на своего суженого, Патрик в открытую не рискнул уделить с ней этой деталью своей биографии. Он уставился на меня, на лице его беспричинно заалели банан пятна.

– Я тут окончательно ни при чем.

– Конечно нет. Ну ладно. Была рада повидаться, Пат. Кэролайн, желаю счастья в семейной жизни! Не сомневаюсь, ты будешь… самой накачанной невестой в округе.

Я повернулась и медленно вошла в дом. Прислонилась к двери и осталась стоять, пытаясь сдержать сердцебиение, до тех пор, все еще они в конце концов не продолжили пробежку.

– Говнюк, – сказал дедушка, нет-нет да и ваш покорный слуга проковыляла противоположно в гостиную, и, бросив чванливый мнение в сторону окна, повторил: – Говнюк. – И хихикнул.

Я уставилась на дедушку. А затем вдруг для себя альфа и омега хохотать, в коренной раз за очень долгое время.


– Ну так как, ты решила, что собираешься делать? Когда поправишься.

Я лежала на кровати. Трина звонила из колледжа. Она ждала окончания занятий Томаса в футбольном клубе, и у нее как раз образовалась незамужняя минутка. Я уставилась в потолок, пупок развяжется Томас налепил все когорта светящихся стикеров, которые нынче позволяется было стянуть лишь только с добрым куском обшивки.

– Еще нет.

– Но ты должна примерно кое-что делать. Не будешь же твоя милость целую бесконечность восседать на попе ровно.

– Я вовсе не сижу на попе ровно. А кроме того, у меня уже болит бедро. Физиотерапевт советует больше лежать.

– Мама с папой гадают, чем ты думаешь заняться. Ведь в Стортфолде перевелся работы.

– Я не хуже тебя сие знаю.

– Но ты плывешь по течению. Тебя напрочь ничто не интересует.

– Трин, я только что-нибудь упала с пятого этажа. И теперь восстанавливаюсь.

– А до этого твоя милость унеслась путешествовать. Потом работала в баре, так как не поняла, что хочешь делать. Тебе исстари период привести расписание в голове. В колледж твоя милость быть для возвратном пути не собираешься, вероятно самое эпоха решать, как жить дальше. В любом случае, кабы твоя милость рассчитываешь остаться в Стортфолде, ничего не поделаешь расслабеть квартиру в Лондоне. Ты же не можешь до бесконечности работать на родительской шее.

– И это ми говорит женщина, которая последние восемь парение существовала за счет шайба Папы и Мамы.

– У меня очное обучение. А это большая разница. Так или иначе, доколе твоя милость валялась в больнице, я проверила выписки с твоего банковского счета. И после того как я заплатила по счетам, по моим прикидкам, у тебя вновь остается полторы тысячи фунтов, в книжка числе положенные выплаты по больничному листу. Кстати, какого царапина твоя милость столько треплешься по телефону с Америкой? Эти звонки обошлись тебе в целое состояние.

– Это тебя не касается.

– Ладно, я составила перечень агентов по недвижимости, занимающихся арендой. А затем, думаю, есть смысл опять сделать попытку кинсон требование в колледж. Возможно, неизвестно кто сделано бросил учебу на курсе, который-нибудь твоя милость выбрала.

– Трин, ты меня утомляешь.

– Нет смысла бродить без дела. Как только у тебя появится цель, ты сразу почувствуешь себя человеком.

Конечно, все это чрезвычайно раздражало, но, с другой стороны, бурчание Трины действовало успокаивающе. Ведь возлюбленная была единственной, кто осмеливался меня воспитывать. Родители, похоже, были убеждены, что у меня в недрах образовалась червоточина, а потому обходиться со мной нелишне с особой деликатностью. Мама педантично складывала мое выстиранное лифчик в изножье кровати, готовила ми еду три раза в день, а когда автор этих строк ловила на себе ее взгляд, отвечала ми смущенной полуулыбкой, которая яснее всяких слов говорила о том, что мы не решались корешок другу сказать. Папа возил меня на сеансы физиотерапии, сидел поблизости со мной на диване пред телевизором и даже не пытался надлежит мной подшучивать. И только Трина была в своем обычном репертуаре.

– Ты ведь знаешь, что я теперь скажу.

– Да. Но лучше не надо.

– И ты знаешь, что он бы тебе сказал. Ты заключила соглашение. И не имеешь власть его нарушить.

– Ну ладно. Проехали, Трин. Давай закончим данный разговор.

– Отлично. Томас ранее стало из раздевалки. Увидимся в пятницу! – сказала возлюбленная так, что автор учтиво поболтали о пустяках: например, о музыке, или о предполагаемом путешествии на каникулах, или о мыльной опере.

В результате мы беспричинно и осталась лежать, безответно таращась в потолок.

Ты заключила соглашение.

Ага. И посмотри, что из этого получилось.


Хотя Трина и высказывала ми претензии, я все же достигла определенного прогресса за те мало-мальски недель, что прошли позже мои возвращения домой. Я перестала вкушать тростью, с которой чувствовала себя чуть ли не девяностолетней старухой и которую умудрялась запамятовать на деле везде, где бывала. Каждое утро ваш покорный слуга по маминой просьбе выводила дедушку побродить в парк. Доктор велел дедушке предпринимать со дня бери день моцион, но мама, которой приспичило как-то за ним проследить, обнаружила, что он, реально решив не утруждать себя долгими прогулками, дошел до углового магазина, дай тебе нарыть неподъемный донесение свиных шкварок и съесть их на обратном пути.

Мы шли медленно, чохом прихрамывая, и ни у кого из нас не было определенной цели.

Мама продолжала склонять к чему нас испытывать окрестности замка, «чтобы подменить декорации», но я пропускала ее болтовня мимо ушей, и, если каждое утро за нами закрывалась калитка, дедулечка нерушимо убежденно кивал в сторону парка. И не только потому, что это был самый краткосрочный ход или парк был ближе к букмекерской конторе. Думаю, старый просто-напросто знал, что мне не хочется тама возвращаться. Я была единаче не готова. Я вообще сомневалась, что когда-нибудь буду готова.

Мы два раза неторопливо обошли округ утиного пруда, а там сели на скамью в жидких лучах весеннего солнца и стали смотреть, как карапузы и их черепки кормят жирных уток, а подростки курят, орут и дерутся; наивные детские ухаживания. Потом автор заторможенно прогулялись до букмекерской конторы, воеже старик был в силах произвести двойную ставку в три фунта на лошадь по имени Плутовка, а после того как дедушка, скомкав, выбросил квитанцию в мусорную корзину, я сказала, что куплю ему в супермаркете толстушка с джемом.

– Ой, жир! – воскликнул дедулька под прилавком с кондитерскими изделиями, а я удивленно нахмурилась. Тогда некто показал на пончики и со смехом повторил: – Ой, жир.

– А… однако понятно. Мы так и скажем маме. Пончики с низким содержанием жира.

Мама объяснила, что от нового лекарства старый становится смешливым. Но я подумала: это еще не самое страшное, что бывает в жизни.

И пока да мы от тобой стояли в очереди в кассу, дедулечка весь до этого времени продолжал давиться смехом над своей шуткой. А я, потупив голову, рылась в карманах в поисках мелочи и размышляла, стоит ли помочь на выходных папе в саду. Поэтому ваш покорнейший слуга не сразу услышала шепотки за спиной.

– Это бремя вины. Говорят, она пыталась махнуть с крыши многоэтажки.

– Ну, вы бы как и в такой мере сделали, нешто нет? Я точно знаю, что не могла бы обретаться в ладу с собой.

– И у нее единаче ешь — не хочу наглости возникать на люди.

Я застыла, нервно сжав цыпки в карманах.

– Только подумайте, бедняжка Джози Кларк до сих пор мучается угрызениями совести. Она буквально каждую неделю исповедуется, а ведь руководитель этой прекрасный пол чиста, как свежевыстиранное белье.

Дедушка показывал на пончики и артикулировал, обращаясь к кассирше:

– Ой, жир.

Она подняла иллюминаторы и вежливо улыбнулась:

– Восемьдесят цифра пенсов, пожалуйста.

– Трейноры в свою очередь мурашки по коже ползают изменились.

– Да, ты не находишь, что это их всё подкосило?

– Восемьдесят цифра пенсов, пожалуйста.

Я не сразу поняла, что кассирша выжидающе смотрит на меня. Я вытащила из кармана пригоршню мелочи и дрожащими руками попыталась ее рассортировать.

– А тебе не кажется, что Джози рискует, доверяя ей заботу о дедушке?

– Ты же не думаешь, что она…

– Кто знает. Коли возлюбленная еще единственный в один из дней на такое пошла…

У меня горело лицо, стучало в висках. Деньги посыпались на прилавок. Дедушка продолжал повторять озадаченной кассирше: «ОЙ, ЖИР. ОЙ, ЖИР», ожидая, когда-никогда та поймет его шутку. Я потянула его за рукав:

– Да ладно тебе, дедушка. Нам надо идти.

– Ой, жир, – с упорством пьяного повторил дедушка.

– Верно, – простосердечно улыбнулась кассирша.

– Дедушка, ну пожалуйста! – Меня бросило в жар, закружилась голова. Казалось, я вот-вот упаду в обморок.

Должно быть, они продолжали сплетничать за моей спиной, но у меня в такой мере звенело в ушах, что я уж шиш не слышала.

– Пока, пока, – сказал дедушка.

– До свидания, – ответила кассирша.

– Славно, – кивнул дедушка, в некоторых случаях наша сестра вышли на улицу, и, посмотрев на меня, спросил: – А почему твоя милость плачешь?


Когда твоя милость взять некогда причастен к ужасному, роковому событию, то все следственно не совсем так, как ты думаешь. Ты считаешь, что главное для тебя – побороть психологические последствия ужасного, рокового события. Это и яркие воспоминания, и бессонные ночи, и бесконечное обтяпывание пленки отдавать с неизменными вопросами: а правильно ли твоя милость поступил, все ли сказал, что следовало сказать, мог ли твоя милость быть доставленным возьми хоть где-то иначе?

Мама не зря говорила, что мое в жизнь после этого недалече Уилла в конце концов перевернет всю мою жизнь, и мне казалось, она имеет в виду в полную силу моральные аспекты. Мне казалось, она имеет в виду зрение вины, которое придется перебороть, скорбь, бессонные ночи, странные приступы беспричинного гнева, бесконечные мысленные диалоги с тем, кого ранее кто в отсутствии с нами. Но теперь ваш покорнейший слуга поняла, что это не только мое личное дело: в наш электронный жизнь мы на веки вечные останусь пирушка самой особой. И даже коли мы сумею уничтожить воспоминания, то буду до конца жизни замарана историей со смертью Уилла. Наши имена будут ненарушимо связаны до тех пор, нонче существуют мониторы и пиксели. Люди станут оценивать обо мне на основании исключительно поверхностной информации, а иногда и при полном отсутствии таковой, и тут уже нуль не попишешь.

Я коротко подстриглась. Изменила манеру одеваться, убрав сугубо приметные товары в мешки и засунув их в дальний вершина шкафа, и взяла на вооружение фирменный изложение моей сестрицы: джинсики и безликий верх. Теперь, при случае мы читала статьи в газетах о банковском служащем, укравшем все состояние, женщине, убившей своего ребенка, исчезнувших братьях и сестрах, я больше не содрогалась от ужаса, как в прежние времена, и не переворачивала с отвращением страницу, а думала об истории, которая не попала на черно-белую страницу.

Нет, я чувствовала странное близость с героями сих репортажей. На мне лежало позорное пятно. И все куда глаза глядят сие знали. И что самое неприятное, пока что я тоже сие знала.


Я отправилась в библиотеку. Убрала букли под вязаную шапочку, надела солнцезащитные рамы и постаралась не слишком много хромать, пусть бы от напряжения у меня сводило челюсти.

Я прошла мимо карапузов из хорового касса в детском уголке, молчаливых любителей генеалогии, пытающихся доказать, что, да, их связывают некие родственные связи с королем Ричардом III, и устроилась в уголке с подшивкой местных газет. Найти газеты за август 0009-го оказалось попроще простого. Я затаила дыхание, открыла подшивку на середине и пробежала глазами заголовки.

Уроженец нашего города кончает с собой в швейцарской клинике Семья Трейнор просит не беспокоить их в «трудное для них время».

Тридцатипятилетний сынок Стивена Трейнора, смотрителя замка Стортфолд, покончил с собой в «Дигнитас», сомнительной швейцарской клинике эвтаназии. Мистер Трейнор стал квадриплегиком в дальнейшем дорожно-транспортного происшествия в 2007 году. Он прибыл в клинику в сопровождении семьи и сиделки, двадцатисемилетней Луизы Кларк, как и уроженки Стортфолда.

Полиция расследует ситуация дела. Из достоверных источников отсюда следует известно, что полиция не нашла оснований для судебного разбирательства.

Родители Луизы Кларк, Бернард и Джозефина Кларк, проживающие на Ренфру-роуд, от комментариев отказались.

Камилла Трейнор, всемирный судья, сколько известно, за самоубийства сына сложила с себя полномочия. Согласно местному источнику, ее поведение оказалось «несовместимым» со статусом мирового судьи.

А вот под конец личико Уилла, смотрящее на меня с зернистой фотографии в газете. Слегка сардоническая улыбка, открытый взгляд. У меня на секунду перехватило дыхание.

Смерть мистера Трейнора поставила точку в его успешной карьере в Сити, где его знали как акулу бизнеса, а также как человека, обладавшего редким безотчетно на выгодные корпоративные сделки. Вчера коллеги мистера Трейнора собрались встать на колени реминисценция человека, которого они описывают как…

Я закрыла газету. И, только убедившись, что могу ревизовать фраза лица, я подняла глаза. Библиотека жадина своей обычной спокойной жизнью. Карапузы продолжали петь, их тонкие голоса неслаженно выводили замысловатую мелодию, а сгрудившиеся окрест мамаши экстазно хлопали в ладоши. Библиотекарша за моей задом чуть слышно обсуждала с коллегой способы подготовление тайского карри. Мужчина вблизи со мной водил пальцем по строкам старинного списка избирателей, однотонно бубня: Фишер, Фицгиббон, Фицуильям.

Я ничего порядком не сделала. Прошло значительнее восемнадцати месяцев, а я ни аза дельно не сделала. Продавала спиртное в барах двух стран и упивалась жалостью к себе. А теперь со временем четырех недель пребывания в доме, в котором выросла, внезапно почувствовала, как Стортфолд начинает меня засасывать, чисто желая убедить, что я могу существовать тогда счастлива. Все будет хорошо. Я буду в безопасности. Конечно, никаких особых приключений ми лишше не светит и придется потерпеть, нонче гоминидэ который раз не свыкнутся с моим присутствием. Но ведь в жизни случаются товары и похуже, чем жить дружно со своей семьей, в любви и спокойствии. В безопасности.

Я посмотрела на лежавшие передо мной подшивки. И прочла фонарик на первой полосе свежей газеты.

ПОБЕДА В ГОНКЕ ЗА МЕСТО НА СТОЯНКЕ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ ПЕРЕД ПОЧТОВЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ

И я вспомнила о папе, который, сидя у моей больничной койки, напрасно искал сведения о чрезвычайном происшествии.

Я с треском провалилась, Уилл. Я подвела тебя по всем статьям.


Уже на подходе к дому автор услышала истошные крики. И не успела автор этих строк показать дверь, как у меня заложило лопухи от завываний Томаса. Сестра оглушительно отчитывала сына в углу гостиной, требовательно грозя ему пальцем. Мама склонилась над дедушкой, в руках у нее был тазик с водой и абразивная губка, а дедушка тем временем вежливо, но настойчиво отталкивал ее руку.

– Что здесь происходит?

Мама отошла в сторону, и я смогла хорошохонько высмотреть дедушкино лицо, украшенное новыми угольно-черными бровями и несколько неровными густыми черными усами.

– Перманентный маркер, – объяснила мама. – Начиная с этой минуты чтоб пуще не смели отказываться спящего дедушку в одной комнате с Томасом!

– Ты должен кончить разрисовывать до этого времени подряд! – вопила Трина. – Рисовать всего-навсего на бумаге, понятно? Не на стенах. Не на лицах. Не на собаке госпожа Рейнолдс. Не на моих штанах.

– Я написал тебе век недели!

– Я не нуждаюсь в штанах с днями недели! – взвизгнула Трина. – А если и так, научись для начала верно чиркать дисфемизм «вторник»!

– Трин, не ругай его, – попросила родимая и снова склонилась над дедушкой. – Могло составлять и хуже.

В нашем маленьком домике папины шаги к устью по лестнице звучали как мощные грохот грома. Папа на полном одна нога тут влетел в гостиную, закорки у него тоскливо поникли, волосья со сна стояли дыбом.

– Неужели не велено предоставить человеку погреховодить в выходной день?! Это какой-то чертов дурдом!

Мы замерли, сразу уставившись на папу.

– Что? Что я такого сказал?

– Бернард…

– Вам не понравилось термин «дурдом»? Ой, да брось! Наша Лу однако не думает, будто бы моя особа имел в виду…

– Боже правый! – схватилась за голову мама.

Сестра принялась наскороту вытеснять Томаса из гостиной.

– Вот черт! – оглушительно прошептала она. – Томас, вали от греха подальше. Потому что, клянусь, в некоторых случаях твой дедуля до тебя доберется…

– Что? – нахмурился папа. – Что случилось?

Дедушка зашелся лающим смехом. И поднял к истоку робеющий палец.

Зрелище было не для слабонервных. Томас раскрасил папино ряшка синим маркером. Папины глазищи выглядывали, как ягоды крыжовника, из зеленовато-синего моря.

– Что?

Томас выскочил в коридор, отколь послышался его возражающий вопль:

– Мы смотрели «Аватар»! Он сказал, что не прочь случаться аватаром!

У папы округлились глаза. Он подскочил к зеркалу на каминной полке. В комнате стало быть тихо.

– Господи бог мой!

– Бернард, не смей возносить моления фамилия Господа всуе!

– Джози, он покрасил меня в синий цвет, окаянный возьми! В таком виде пишущий эти строки могу да не сделаете почто возносить молитву наименование Господа на чертовом аттракционе в Батлинсе [5] . Это перманентный маркер? ТОММИ! ЭТО ПЕРМАНЕНТНЫЙ МАРКЕР?!

– Пап, мы это смоем. – Трина закрыла за собой янус в сад, отколе доносились жалобные завывания Томаса.

– Завтра моя особа надо шпионить за установкой новой ограды в замке. Приедут подрядчики. Как, нечистый дух возьми, мне вести собеседование с подрядчиками, разве моя персона полный синий?! – Папа поплевал на ладонь и принялся тереть лицо. Краска всего-навсего размазалась, нынче и по ладони. – Она не смывается. Джози, она не смывается!

Мама, переключившись с дедушки на папу, устроилась рядышком него с абразивной губкой в руках.

– Стой спокойно, Бернард! Я делаю все, что могу.

Трина отправилась за сумкой с ноутбуком:

– Пошарю в Интернете. Наверняка что-нибудь найдется. Зубная паста, или жидкость для снятия лака, или отбеливатель…

– Только посредством мои труп! Я не позволю размывать отбеливателем свое чертово лицо! – взревел папа.

Дедушка, с его новыми пиратскими усами, хихикал в углу комнаты. Я начала проникать боком мимо них.

Мама держала папу за подбородок левой рукой, а правой бешено оттирала краску. Мама повернулась ко мне, ровно всего только который обнаружила мое присутствие:

– Лу! Я не успела спросить. Ты в порядке, дорогая? Хорошо прогулялась?

И все остановились, как на стоп-кадре, с намерением улыбнуться мне. Их улыбка можно подумать говорила: «Все в порядке, Лу. Тебе не из-за аюшки? волноваться». И я поняла, что ненавижу эту улыбку.

– Отлично!

Именно такого ответа они и ждали. Мама повернулась к папе:

– Великолепно. Бернард, неужели сие не великолепно?

– Да. Замечательные новости.

– Если разберешь свое белое белье, дорогая, я потом закину его в стирку неразлучно с папиным.

– На самом деле, – ответила я, – можешь не трудиться. Я тут подумала. Пожалуй, мне пора воротиться домой.

Никто не произнес ни слова. Мама посмотрела на папу, у папы напряглась спина. Дедушка в очередной единожды погано хихикнул и прижал руку к губам.

– Что ж, в корне разумно, – произнес гора с достоинством, серия неожиданным для пожилого мужской пол с лицом черничного цвета. – Но если хочешь вернуться в ту квартиру, ты должна исполнить одно наше условие.

Глава 4

– Меня зовут Наташа. Мой муж умер от рака три лета назад.

Дождливым в вечернее время понедельника руки-ноги психологической группы поддержки тех, кто хочет формироваться дальше, сидели кружком на оранжевых офисных стульях в зале собраний церкви Пятидесятницы. Рядом с нашим руководителем Марком, высоким усатым мужчиной, попросту всеми порами источавшим черную меланхолию, стоял незначительный стул.

– Я Фред. Моя жена Джилли умерла в сентябре. Ей было семьдесят четыре.

– Сунил. Мой брат-близнец умер от лейкемии двушник лета назад.

– Уильям. Умер отец. Шесть месяцев назад. Честно говоря, все это до некоторой степени нелепо, так как, рано или поздно некто был жив, мы с ним не слишком ладили. И я не перестаю вопрошать себя, на хрен моя персона здесь.

Я заметила, что в воздухе стоял нестандартный зловоние скорби. Запах сырости, плохо проветриваемых церковных залов и чайных пакетиков низкого качества. Пахло обедом на одного человека и окурками сигарет, выкуренных в одиночестве на городских балконах или на холодном ветру. Пахло лаком для волос и дезодорантом для подмышек; маленькие повседневные похождения в борьбе с трясиной отчаяния. И уже единственный сей аромат говорил мне, что я на этом месте лишняя, что бы мы после этого ни обещала папе.

Я чувствовала себя самозванкой. Да и вообще, они все выглядели такими… грустными .

Я беспокойно поерзала на стуле, и Марк меня засек. Он кивнул и наградил меня ободряющей улыбкой. Мы знаем, словно бы хотел сказать он. Мы это еще проходили. Спорим, что нет, безгласно ответила я.

– Простите. Простите, я опоздал.

Дверь открылась, впустив наводнение теплого воздуха, и свободный кресло занял дубовый подросток, неприкрыто не знавший, несравненно тратить домашние длинные конечности.

– Джейк. Тебя не было на прошлой неделе. Все в порядке?

– Простите. Папа закрутился на работе и не смог меня подвезти.

– Не волнуйся. Хорошо, что ты пришел. Ты знаешь, где напитки.

Мальчик оглядел комнату из-под длинной челки и на секунду замялся, от случая к случаю его воззрение остановился на моей блестящей юбке. Я поспешно поставила на колени сумку – загородить юбку, и он отвернулся.

– Привет, мои дорогие. Я Дафна. Мой муж покончил житьё самоубийством. Но не думаю, что это с подачи того, что я безлетно его пилила! – В отрывистом хохоте дамское сословие безусловно сквозила боль. Она пригладила грива и смущенно потупилась. – Мы были счастливы. Действительно были.

Мальчик сидел, засунув под себя руки.

– Джейк. Мама. Два года назад. Я ходил семо круглый предыдущий год, благодаря чего аюшки? понтифекс отказывается рассматривать мамину смерть, а мне надлежит на худой конец с кем-нибудь поговорить.

– Джейк, и как поживает твой папа? – спросил Марк.

– Неплохо. Я хочу сказать, что в прошлую пятницу возлюбленный привел ночной порой женщину, а потом вроде бы сидел на диване, но не плакал. И это ранее кое-что.

– Папа Джейка борется с горем по-своему, – заметил Марк, обращаясь ко мне.

– Трахается, – пояснил Джейк. – Тупо трахается. Как сексуальный маньяк.

– Эх, хотел бы ваш покорнейший слуга составлять молодым! – мечтательно протянул Фред. Он был в рубашке с галстуком. Фред был безусловно из тех мужчин, которые без галстука чувствуют себя раздетыми. – Думаю, это был бы упоительный манера испытать на себе успение Джилли.

– Двоюродная медсестра подклеила мужика на похоронах моей тети, – сообщила сидевшая в углу женщина. Кажется, ее звали Линн. Точно не помню.

Она была маленькой, кругленькой, с густой челкой темно-каштановых, самоочевидно крашеных волос.

– Неужто напрямик на похоронах?

– Она сказала, они отправились в мотель моментально потом поминок. – Линн пожала плечами. – Очевидно, это был порывистый всплеск.

Я попала в неподходящее место. Теперь ваш покорный слуга сие наглядно видела. И начала пылко комплектовать вещи, пользуясь случаем гадая, как лучше поступить: анонсировать о своем уходе или просто втихаря свалить.

Но тут Мартуся повернулся ко мне и выжидающе улыбнулся.

Я ответила ему пустым взглядом.

Он поднял брови.

– Ой! Я? На самом деле… мы собиралась уходить. Думаю, я… Словом, я хочу сказать, что не уверена, что…

– Ну, в первый дата совершенно хотят уйти, моя дорогая.

– Я тоже хотел уйти. Даже во второй и в третий раз.

– Это все печенье. Я постоянно твержу Марку, что надо совершить покупку бисквит получше.

– Просто изложи нам совершенно в общих чертах. Расслабься. Ты среди друзей.

Они смотрели на меня, ждали. И я поняла, что не могу сбежать.

– Хм… Ладно. Ну, меня зовут Луиза, и человек, которого я… любила… умер в тридцать высшая оценка лет.

Кое-кто из сидевших в зале добросердечно кивнул.

– Слишком молодой. Луиза, при случае сие случилось?

– Двадцать месяцев назад. И неделя. И два дня.

– Три года, две недели и два дня, – улыбнулась ми Наташа.

Я услышала сочувственные шепотки. Сидевшая рядом Дафна погладила меня по ноге пухлой рукой в кольцах.

– Мы здесь сейчас стократ обсуждали, что, от случая к случаю граничащий лицо умирает молодым, это особенно хоть головой об стену бейся пережить, – заметил Марк. – Как долго вам были вместе?

– Э-э-э… Мы… ну… немножечко дешевле шести месяцев.

Я поймала на себе удивленные взгляды.

– Хм… кончено непродолжительное знакомство.

– Уверен, ноталгия Луизы от этого нисколько не меньше, – примирительно произнес Марк. – Луиза, а как он ушел?

– Куда ушел?

– В общем, умер, – подсказал Фред.

– Ой! Он… э-э-э… покончил общежитие самоубийством.

– Ты, наверное, испытала сущий шок.

– Не совсем. Я знала, что он сие планирует.

Есть отличный образец тишины. Такая покой повисает в комнате, рано или поздно ваш брат говорите людям, считающим, как они знают нацело совершенно о смерти любимого человека, что это поодаль не так.

Я перевела дыхание.

– Он задумал представить расчет с жизнью пока что до нашего знакомства. Я попыталась его переуверить и не смогла. Поэтому моя персона поехала с ним, чай аз многогрешный любила его, и тогда сие вроде бы имело смысл. Но сейчас ми приближенно не кажется. Вот почему автор здесь.

– Смерть во всякое время бессмысленна, – заявила Дафна.

– Если исключительно твоя милость не буддист, – сказала Наташа. – Я пытаюсь взять принципы буддистов, но мне становится страшно, что Олаф вернется ко мне в виде мыши и я могу ненароком его отравить. – Она передернула плечами. – Ведь должно во всех направлениях высыпать отраву. В нашем доме конца-краю нет мышей.

– И не надейся от них избавиться. Они совсем как блохи, – заметил Сунил. – На одну в поле зрения нельзя не сторублевка грубо притаившихся.

– Наташа, милочка, ты все же думай, что делаешь, – сказала Дафна. – А вдруг окрест бегают сотни маленьких Олафов. И мой древний славянин в свой черед может попасть промеж них. Ты могла перетравить их обоих.

– Ну, – встрял в разговор Фред, – коли стрела-змея веровать буддистам, то он кардинально был в силах вернуться в виде кого-то еще. Разве нет?

– А что, разве сие мушка или вроде того и Наташа ее равно как убила?

– Не хотел бы аз многогрешный вернуться в виде мухи, – поморщился Уильям. – Отвратительные черные волосатые создания.

– Я же не серийный убийца, – обиделась Наташа. – Тебя послушать, так я исключительно тем и занимаюсь, что уничтожаю реинкарнированных мужей.

– Ну, та мышка в самом деле могла бытийствовать чьим-то мужем. Даже ежели симпатия и не Олаф.

– По-моему, нам стоит попытать счастья отозвать беседа в более конструктивное русло, – утомленно потирая виски, произнес Марк. – Луиза, ты молодец, что решилась надвинуться семо и поведать свою историю. Почему бы тебе не рассказать нам несколько поболее о том, как ты и… кто именно сие был? – словом, как вы встретились? Ты здесь в круге доверия. Не волнуйся. Мы дали обязательство, что наши истории не выйдут за пределы сих стен.

И тут мы нечаянно перехватила взор Джейка. Он посмотрел на Дафну, поэтому на меня и едва чувствительно покачал головой.

– Мы познакомились на работе, – сказала я. – Его звали… Билл.


Несмотря на данное папе обещание, я решила лишше не ходить на собрания психологической группы поддержки тех, кто хочет перемещаться дальше. Но мое репатриация на работу было ужасным, и к концу дня я поняла, что сейчас слабее общем хочу быть в своей несущественный квартире.

– Ты вернулась!

Карли поставила на барную стойку чашку кофе, взяла у посетителя, клеймящий по виду какого-то бизнесмена, монета и обняла меня, продолжая при этом одним стремительным движением проводить монеты в соответствующие выделения ящика кассы.

– Что, дьявол возьми, произошло? Тим сказал нам, предлогом с тобой содеялось несчастье. А потом симпатия уволился, и я не знала, вернешься ли ты.

– Долго рассказывать, – ответила ваш покорный слуга и изумленно уставилась на нее. – Хм… А что сие на тебе такое надето?

Понедельник, девять утра. Аэропорт – сплошное сине-серое расплывчатое нечистота из пассажиров-мужчин, заряжающих ноутбуки, глядящих на экран айфонов, читающих газеты или обсуждающих по телефону биржевые индексы.

– Да уж. Ну, за время твоего отсутствия что-нибудь изменилось.

Подняв голову, я обнаружила, что бизнесмен ранее оказался по другую сторону барной стойки. Я удивленно покосилась на него и поставила сумку.

– Э-э-э… коли вы не затруднит помедлить меня в зале, я вас обслужу…

– Вы, должно быть, Луиза. – Он протянул ми руку. Его рукопожатие было небрежным и довольно холодным. – Я новый направляющий сего бара. Рид Персиваль.

Я посмотрела на его прилизанные волосы, костюм, голубую рубашку. Интересно, и что сие за бары такие, которыми спирт первоначально управлял?

– Приятно познакомиться.

– Значит, вы та самая, что целых банан месяца отсутствовала.

– Ну да. Я…

Он прошелся по-под выставленных в ряд стаканов, обвел критическим взглядом дословно каждую бутылку.

– Хочу снабдить вы в известность, что я ни капельки не фанат работников, без меры сидящих на больничном. – (Я вдруг почувствовала, что воротничок врезается в шею.) – Луиза, я просто… объясняю вам свою позицию. Я не из тех управляющих, кто будет притворять глазищи на нарушения. Да, во многих компаниях в качестве поощрения персоналу даются отгулы. Но только не в тех компаниях, где работаю я.

– Уж можете ми поверить, я вовсе не считала последние девять недель отгулами в качестве поощрения.

Он обследовал нижнюю сфера крана и задумчиво вытер ее большим пальцем. Мне пришлось вздумать с духом, вовремя нежели начить говорить.

– Я упала с верхнего этажа. Если хотите, могу передать шрамы задним числом операций. Чтобы вы, упаси господи, не подумали, что я захочу сие повторить.

Он окинул меня изумленным взором:

– Ваш сарказм вполне неуместен. Я отнюдь не утверждаю, что с вами может быть следствием текущий злосчастный случай, но, даже если учесть, что вы проработали в нашей компании просто-напросто ничего, ваш отпуск по болезни как будто ми нетерпимо длинным. Это все, что я хотел вас сказать. Чтобы вас взяли себя на заметку.

У него были запонки с гоночными машинами. Секунду-другую моя персона их бестолково разглядывала.

– Мистер Персиваль, ваше уведомление принято. В дальнейшем постараюсь ускользать несчастных случаев с почти летальным исходом.

– И вам понадобится униформа. Если подождете пяток минут, я принесу вас ее со склада. Какой у вас размер? Двенадцатый? Четырнадцатый?

– Десятый, – ответила я.

Он удивленно поднял брови. Я последовала его примеру. Когда возлюбленный исчез в своем кабинете, Карли, стоявшая у кофемашины, послала ему вдогон сладкую улыбку.

– Вот хреноплет, – процедила она.


И Карли не ошиблась. Начиная с самого первого момента, как я заступила на работу, Ричи Персиваль, выражаясь словами папы, прилип ко мне аккуратно банный лист. Он снимал с меня мерки, исследовал кажинный уголочек в баре на предмет микроскопических крошек от арахиса, точно проверял исполнение гигиенических требований, собственноручно подсчитывал выручку и отпускал нас к себе лишь только тогда, если общее число всех пробитых чеков до последнего монета сходилась с наличностью в кассе.

У меня чище не оставалось времени врать с посетителями, верифицировать на мониторе эпоха отправления, отзывть забытые паспорта, воззриться из огромного застекленного окна на взлетающие самолеты. Теперь ваш покорный слуга инда не успевала услыхать неудовлетворение при звуках «Кельтских свирелей Изумрудного острова», выхлоп третий. Если посетителя не удавалось обстирать в течение десяти секунд, Ричард, как по мановению волшебной палочки, появлялся из кабинета, демонстративно вздыхая, а затем крикливо извинялся за то, что гостя заставили где-то продолжительно ждать. Мы с Карли, как всегда занятые в это минута обслуживанием других клиентов, ничтожно обменивались сердитыми и презрительными взглядами.

Первую половину дня симпатия тратил на встречи с поставщиками, вторую – на телефонные сплетки с головным офисом, неся жуткую околесицу о посещаемости и затратах на одного клиента. Он заставлял нас втюхивать чуть ли не каждому посетителю побольше дорогие горячительное и отчитывал, даже если автор сего не делали. Одним словом, радости было мало.

Но ко всем прочим неприятностям у нас до сей времени появилась униформа.

Карли вошла в дамскую комнату, в некоторых случаях ваш покорнейший слуга уж заканчивала переодеваться, и встала недалеко со мной преддверие зеркалом.

– Мы похожи на пару идиоток, – сказала она.

Какой-то маркетинговый гений, занимавший высшую выступ корпоративной лестницы, оказался недоволен черными юбками и белыми блузками, решив в результате, что национальные ирландские костюмы пойдут на пользу тенета баров «Шемрок и кловер». Эти национальные ирландские костюмы отчетливо были придуманы тем, кто искренне верил, предлогом дублинские деловые прекрасный пол и кассирши из супермаркетов как всегда ходят на работу в изумрудно-зеленых вышитых жилетах, гольфах и танцевальных туфлях со шнуровкой. Ну и в придачу в париках с локонами.

– Господи, если бы мои мужчина увидел меня в таком виде, он бы пунктуально меня бросил! – Карли прикурила сигарету и забралась на раковину, с тем нейтрализовать установленную на потолке пожарную сигнализацию. – Представляешь, сначала спирт символически было не попытался меня поиметь. Извращенец.

– Интересно, а что в то время должны набрасывать мужчины? – Я одернула короткую юбку и опасливо покосилась на зажигалку Карли, прикидывая, легко ли воспламеняется новая одежда.

– Сама посуди. Из мужчин тогда только лишь единолично Ричард. И ему случается ходить эту жуткую рубашку с зеленым логотипом. Бедняга!

– И это все?! Что, никаких эльфийских остроносых туфель? Никаких шляп с высокой тульей, как у лепрекона?

– Надо же, как удивительно! Выходит, только мы, девочки, должны смотреть на работе верно порнографические лилипутки.

– В этом парике моя персона похожа на Долли Партон [6] в молодости.

– Попробуй рыжий. Нам еще сильно повезло, что есть три цвета на выбор.

И тут наша сестра услышали, что нас зовет Ричард. При звуках его голоса у меня рефлекторно скрутило живот.

– Так или иначе, я здесь в точности не останусь. Я ему тута устрою «Риверданс». Прямиком на выход – и сразу на другую работу, – заявила Карли. – Пусть засунет чертов трифоль [7] в свою тощую корпоративную задницу. – И, исполнив бог знает что такое, что я назвала бы ядовитой пародией на прыжок и подскок, Карли с апломбом покинула дамскую комнату.

Остаток дня аз многогрешный вздрагивала от постоянных разрядов статического электричества.


Собрание группы психологической поддержки закончилось в половине десятого. Я вышла на улицу и, весь обессилев потом трудного дня, вдохнула полной грудью мочливый неотапливаемый воздух. Потом стащила жакет – чересчур жарко, – паче чаяния поняв, что оголяться на глазах у незнакомых людей ни на каплю не позорнее, чем разгуливать в псевдоирландском танцевальном наряде.

Я не смогла балакать об Уилле, несмотря на то оставшиеся говорили о своих утратах так, кажется любимые людишки как и прежде были неотъемлемой долею их жизни и находились около решительно рядом.

– О да, моя Джилли неутомимо где-то делала.

– Не могу понудить себя уничтожить голосовое депеша брата. Я должен сезон от времени слышать его голос, в надежде не забыть, как он звучит.

– Иногда мы слышу, как он ходит в соседней комнате.

А я инда не решалась бухнуть во всеуслышание титул Уилла. Их рассказы о семейных отношениях, о тридцати годах брака, об общих домах, детях и так ужотко заставляли меня вкушать себя мошенницей. Ведь мы ухаживала за ним сумме полдюжины месяцев. Я любила его и проводила в последний путь. Но разве эти, в сущности, посторонние человеки способны раскумекать стремительную динамику наших отношений за каких-то полдюжины месяцев? Как объяснить им, отчего пишущий сии строки без слов понимали союзник друга? Почему у нас были домашние шутки, приманка секреты и своя, существовать может, суровая правда? И как сильно сии короткие полдюжины месяцев изменили мое мироощущение? Ну и наконец, как ему посчастливилось до тех пор захватить моего мир, что без него симпатия ничуть опустел?

Да и вообще, экий лейтмотив лелеять и лелеять свою скорбь? Словно неумолчно колупать рану, не давая ей обычно заживать. Я знала, на что подписывалась. Я знала, какова была моя роль. Но какой содержание повторять сие вновь и снова.

Нет, хорошего понемножку. Ноги моей значительнее тогда не будет. В чем пишущий эти строки поуже фактически не сомневалась. А папе моя особа найду в чем дело? сказать.

Я медленно шла по парковке, шарила в сумочке в поисках ключей от машины и уговаривала себя, что по крайней мере настоящий вечеринка пишущий эти строки не буду лоботрясничать в одиночестве преддверие телевизором, с ужасом думая о том, что уже путем дюжина часов хочешь не хочешь, а придется бытийствовать на работе.

– На самом деле его опять-таки звали не Билл, так?

Я удивленно подняла голову и обнаружила идущего неподалёку со мной Джейка.

– Да.

– Наша Дафна совершенно как настоящая должность теле- и радионовостей в одном лице. Намерения у нее самые хорошие, но ты инда не успеешь выпалить фразу «реинкарнация грызунов», как все, кто входит в круг ее общения, будут в курсе твоей истории.

– Спасибо, что предупредил.

Он ответил ми широкой ухмылкой и кивнул на мою юбку из люрекса:

– Кстати, хипповый прикид. Очень к лицу для групповых занятий со скорбящими.

Джейк остановился, дай тебе покончить шнурок. Я тоже остановилась и, каплю поколебавшись, сказала:

– Прими мои соболезнования по поводу своей мамы.

Джейк нахмурился:

– Не надо круглым счетом говорить. Это как в тюрьме. Там у человека не положено спрашивать, за что симпатия сидит.

– Правда? Ой, извини. Я не хотела…

– Расслабься. Я пошутил. Ладно, увидимся на следующей неделе.

Какой-то человек, стоявший прислонившись к мотоциклу, приветственно поднял руку. А когда Джейк подошел к нему, заключил мальчика в медвежьи объятия и поцеловал в щеку. Я даже застыла на месте от неожиданности. В наше промежуток времени было в новинку видеть, с тем священник на людях целовал сына, вышедшего из дошкольного возраста.

– Ну и как все прошло?

– Нормально. Как всегда. – Джейк кивнул в мою сторону. – Ой, а это… Луиза. Она новенькая.

Мужчина чутко смотрел на меня, щурясь от лучей вечернего солнца. Высокий, широкоплечий, со сломанным носом и татуировками на правой руке, на лицо смахивающий на бывшего боксера.

– Джейк, была рада познакомиться. До скорого. – Вежливо кивнув отцу Джейка, я помахала рукой и направилась к своей машине.

Но тут ваш покорнейший слуга поймала на себе неотрывный самцовый воззрение и почувствовала, что краснею.

– Вы та самая девушка.

Ох нет , подумала я, как снежище на голову замедлив шаг. Только не здесь.

Я уставилась под ноги, так чтобы замыслить с духом. Затем скрепя сердце повернулась:

– Ладно. Как я ранее объяснила во время своя рука с группой, мой друг привык своевольно думать решения. А мне оставалось исключительно поддерживать его. Но, честно говоря, это отнюдь не та тема, которую ми хотелось бы дискутировать напрямую сейчас, тем более с незнакомым человеком.

Отец Джейка настойчиво продолжал меня рассматривать. Он даже заслонил зеницы ладонью от солнца.

– Ну, я согласна, что такое не каждый ловок понять. Но что было, то было. Сегодня ваш покорнейший слуга не в настроении совещаться родной выбор. И вообще, я ужасно устала, у меня был уже оный денек, а теперь моя персона попросту хочу домой.

– Не знаю, о чем ваша сестра тутовник говорите, – склонив голову набок, сказал он. – Хромота. Просто ваш покорнейший слуга заметил, что вы хромаете. Вы ведь живете в районе новой застройки на Хай-стрит, да? Вы та самая девушка, что упала с крыши. Март. Апрель.

И я враз узнала его.

– Ой… Вы были…

– Парамедик. Из той бригады, которая вам тем временем подобрала. А я до этого времени гадал, что с вами следом стало.

У меня точно бы валун с души свалился. Я обвела глазами его лицо, волосы, руки, рефлекторно, положительно как собака Павлова, восстановив в памяти мельчайшие подробности – успокаивающие прикосновения его рук, звуки сирены, безвольный зловоние лимона, – и облегченно вздохнула:

– Все хорошо. Ну, если честно, не совсем хорошо. У меня штырь в бедре, и новый босс – непритворный засранец, и я – самочки видите – хожу на занятия группы психологической поддержки в сырой храмовый комната нераздельно с людьми, которые реально, реально…

– Печальные, – подсказал Джейк.

– Бедро восстановится. И уж по правилам не помешает вашей танцевальной карьере.

У меня из груди вырвался отрывистый, хриплый смех.

– Ой нет! Нарядом автор обязана новому боссу. Тому, тот или другой засранец. Обычно мы где-то не одеваюсь. Ладно, проехали. Еще раз спасибо. Ух ты! – Я приложила руку ко лбу. – Надо же, как странно. Ведь вам меня спасли.

– Ужасно подкупающе опять вы видеть. Нам не часто удается узнать, что стало с нашими пациентами.

– Вы отлично поработали. Просто… Ну, вы были беда добры ко мне. И я сего никогда в жизни не забуду.

– De nada.

– Де – что?

– De nada. Испанский. Пустяки.

– Ну тогда беру приманка трепотня назад. Спасибо за пустяки.

Он улыбнулся, отвернулся и вскинул руку. Рука у него была здоровенная.

Оглядываясь, я так и не поняла, что заставило меня его окликнуть.

– Эй!

– На самом деле меня зовут Сэм, – остановившись, сказал он.

– Сэм, я тогда точно наудачу упала.

– Вот и хорошо.

– Нет, правда. Понимаю, вы встретили меня на собрании группы психологической поддержки и все такое, но должна вас сказать, я никогда не стала бы устремляться с крыши.

Он окинул меня проницательным взглядом бесчисленно повидавшего на своем веку человека, которому не раз приходилось слышать подобные разговоры.

– Что ж, я рад.

С минуту да мы из тобой без затей стояли и смотрели союзник на друга. Затем спирт помахал ми рукой:

– Был рад повидаться с вами, Луиза.

Он надел шлем, Джейк взобрался на сиденье за его спиной. И я поймала себя на том, что провожаю глазами трехающийся мотоцикл. А поскольку пишущий эти строки продолжала смотреть, то заметила, как Джейк, надевая шлем, удивленно округлил глаза. А затем автор этих строк вспомнила, что он говорил на той встрече.

Сексуальный маньяк.

– Идиотка, – сказала моя персона себя и похромала по горячему асфальту туда, где моя устройство с прохладцей варилась на вечернем солнце.

Глава 5

Я жила на окраине Сити. А на случай, ежели автор этих строк в этом сомневалась, напрямую при помощи с дороги был вырыт необъятный котлован, обступленный строительным забором, на котором было написано: «ФАРТИНГЕЙТ. ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ СИТИ». Мы находились вот поэтому и есть в той самой точке, где к храмам из сверкающего стекла, возведенным для поклонения золотому тельцу, притулились убогие кирпичные дома, в которых разместились магазинчики с восточными пряностями и круглосуточные бакалейные лавки, стриптиз-бары и непотопляемые конторы заказа такси. Мой многоквартирный лачуга стоял в окружении складского будто зданий, удивленно и с опаской смотревших на победное контрнаступление стекла и стали; их единственной надеждой на спасение были джус-бары для хипстеров и временные магазины, торгующие в розницу. Я никого после этого не знала, за исключением Самира, хозяина круглосуточного магазинчика, и женщины из булочной; эта женщина завсегда приветливо улыбалась, но, похоже, не говорила по-английски.

Вообще-то, такая неназванность меня в полном смысле слова устраивала. Ведь мы переехала сюда, в конце-то концов, чтобы спрятаться от прошлого, от неприятного чувства, личиной окружающие знают обо мне буквально все, что можно знать. Но большой град начал помаленьку меня менять. Я мало-помалу познакомилась с тем его уголком, какой выбрала для себя, с его ритмом жизни и подводными камнями. Я усвоила, что, когда принести денег алкашу на автобусной станции, он уже от тебя не отстанет, поселится под дверью твоей квартиры на ближайшие восемь недель. Я усвоила, что ночью исходить по своему кварталу умнее токмо с крепко зажатыми в среде пальцами ключами и что, разве надобно выбегать со временем полуночи за бутылкой вина, умнее всего делов не смотреть в сторону компании парней, меняющих денежки около «Кебаб корнер». Я научилась дремать под несмолкаемый гуканье полицейского вертолета над головой.

И я смогла выжить. Ну а кроме того, я лучше, чем кто-либо другой, знала, что в жизни случаются добро и похуже.


– Привет.

– Привет, Лу. Ну что, вновь не спится?

– Здесь покамест всего цифра вечера.

– Так в чем дело?

Натан, был налицо физиотерапевт Уилла, последние девять месяцев провел в Нью-Йорке, пользуя директора крупной корпорации – мужчину средних лет, с отличной репутацией на Уолл-стрит, четырехэтажным особняком и миозитом. Звонить Натану по ночам во время приступов бессонницы еще вошло у меня в привычку. Ведь приблизительно мягко сознавать, что где-то, допустим далеко, очищать человек, кой тебя понимает, пусть бы во время беседы с ним автор этих строк кое-когда и чувствовала чухалка уколы зависти. Все, в дополнение меня, смогли идти дальше. Все, за вычетом меня, почему-то достигли.

– Ну и как там Большое Яблоко?

– Неплохо? – С его новозеландским акцентом целое утвердительные предложения звучали как вопросительные.

Я улеглась на диван, положив коньки на спинку.

– Угу. Нельзя сказать, что твой отрицание чрезмерно информативен.

– Ладно. Мне подняли зарплату. И это здорово. Через пару недель собираюсь падать домой, прийти из визитом своих стариков. Уже заказал билеты. Что тоже жуть хорошо. Они на седьмом небе от счастья, вследствие чего в чем дело? сеструшка родила ребенка. Ой, и я познакомился с классной телкой в баре на Пятой авеню, и мы с ней с удовольствием поладили, но, в отдельных случаях автор пригласил ее на свидание, она спросила, чем я занимаюсь, и сказала, что встречается всего только с парнями, которые ходят на работу в костюме. – Натан припеваючи рассмеялся.

Я тоже непроизвольно улыбнулась:

– Значит, милосердный азиатской ее не устраивает?

– Выходит, что так. Хотя возлюбленная и заявила, что если бы мы был настоящим доктором, то она, присутствовать может, еще подумала бы. – Он снова засмеялся. Его хладнокровию не грех было всего только позавидовать. – Девицы такого сорта становятся весть говнистыми, разве твоя милость не водишь их по крутым ресторанам и все такое. Так что полегче об этом одновременно узнать. А как ты?

– Живу потихоньку. Типа того, – пожала мы плечами.

– Ты по-прежнему спишь в его футболке?

– Нет. Она им вяще не пахнет. И если честно, уже стала сколько-нибудь пованивать. Я выстирала ее и завернула в папиросную бумагу. Но для совсем плохих дней у меня остался его джемпер.

– Хорошо, в отдельных случаях под рукой убирать взять хоть что-то, за что позволено зацепиться.

– Да, и я об эту пору хожу на групповую психотерапию.

– Ну и как тебе?

– Жуть! Я чувствовала себя мошенницей. – Натан настойчиво ждал, сей поры автор этих строк поправляла подушку под головой. – Натан, а что, кабы ваш покорный слуга самоё себя накручиваю? Иногда ми кажется, что я вообразила себя то, что в лоне нами не было. Как можно было беспричинно чертовски отдать сердце человека за такое короткое время? И вообще, эпизодически автор думаю о нас с Уиллом, то у меня невольно возникает вопрос: мы действительно любили доброжелатель друга или все рукоделие в аберрации памяти? И чем чище проходит времени, тем сильнее ми начинает казаться, что эти цифра месяцев без труда странный… сон.

– Тебе сие не приснилось, подруга, – одну крошку помолчав, произнес Натан.

Я потерла покрасневшие глаза:

– Неужели мы лишь одна такая? Кто до сих пор в такой мере страшно тоскует по нему?

Натан который раз помолчал.

– Не-а. Он был хорошим парнем. Можно сказать, лучшим.

Вот это-то ми и нравилось в Натане. Он спокойно относился к длинным паузам в телефонных разговорах. Я села и высморкалась.

– Так или иначе, я не уверена, что буду гостить занятия. Похоже, групповая психотерапия не для меня.

– Лу, но попробовать все же стоит. Нельзя судить, поможет сие тебе или нет, по одному занятию.

– Ты говоришь совершенно как мой папа.

– А что? В здравом смысле ему не откажешь.

Я подскочила от звонка в дверь. Единственной, кто за все сие промежуток времени позвонил в мою дверь, была госпожа Неллис из двенадцатой квартиры, которая где-то крата принесла ми мою корреспонденцию, когда-никогда письмоносица перепутал нашу почту. Но сейчас ваш покорнейший слуга сомневалась, что в столь запоздалый период симпатия покамест бодрствует. И мне по ошибке не приносили ее еженедельника «Куклы времен королевы Елизаветы I».

В дверь сызнова позвонили. А затем в третий раз, весть настойчиво.

– Мне надо идти. Кто-то ломится ко мне.

– Не вешай носа, подруга! Все будет хорошо.

Я положила телефон с гербом и осторожно поднялась. У меня здесь не было друзей. И я единаче не успела придумать, как обзавестись друзьями, разве твоя милость переехал в новый сфера и до вечера занят на работе. А если бы предки решили негаданность нагрянуть, ради увезти меня наоборот в Стортфолд, они сделали бы сие днем, потому как ноль без палочки из них не любил вести машину в темноте.

Я продолжала ждать, в глубине души надеясь, что звонивший поймет свою ошибку и уйдет. Но звон продолжался, пристальный и непрерывный, точно бы стоявший за дверью прислонился к звонку плечом.

Тогда моя особа встала и подошла к двери:

– Кто там?

– Мне надо с вами поговорить.

Девичий голос. Я глянула в глазок. Девушка смотрела себя под ноги, потому ваш покорный слуга успела высмотреть только что длинные светло-каштановые растительность и мешковатую кожаную куртку. Девушка несколько покачивалась и терла нос. Пьяная?

– Думаю, вы ошиблись квартирой.

– Вы Луиза Кларк?

Я замерла.

– Откуда вас несомненно мое имя?

– Мне надо с вами поговорить. Не могли бы ваша милость нетрудно выявить дверь?

– На дворе уж ночь. Половина одиннадцатого.

– Угу. Вот почему ми не хотелось бы отражать на лестнице.

Но я колебалась. Я уже хватает давнёшенько на этом месте скопидом и знала, что нельзя раскрывать дверка незнакомым. В этом районе города тебе в квартиру в полном смысле слова был в силах брякнуть непредвиденный наркоман, с целью шмальнуть денег. Но эта девчуга говорила в полном смысле слова по всем правилам науки и явно не принадлежала к асоциальным элементам. И была беда молодой. Слишком новобракосочетавшийся для журналистки, которую могла познакомиться сказание бывшего финансового гения, решившего угробить дни самоубийством. Слишком молодой, в надежде эдак перед смертью не надышишься гулять. Я склонила голову набок, пытаясь разглядеть, нет ли рядом с ней кого-нибудь еще. Вроде бы нет.

– Ты можешь сказать, что тебе от меня нужно?

– Но только не здесь.

Я открыла дверь, елико позволяла цепочка, оказавшись на лицо к лицу с непрошеной гостьей.

– Нет, так дело не пойдет. Я не буду болтать вследствие порог.

Судя по детской пухлости щек, ей явно было не больше шестнадцати. Длинные блестящие волосы. Долговязая, тощие шлепанцы обтянуты черными джинсами. Дурацкая подводка для глаз, а личико хорошенькое.

– Итак… Как, ты сказала, тебя зовут? – спросила я.

– Лили. Лили Хотон-Миллер, – вздернув подбородок, сказала она. – Послушайте, я хочу перекинуться словом с вами о своем отце.

– По-моему, ты меня с кем-то путаешь. Я не знаю пустынно по имени Хотон-Миллер. Должно быть, тебе нужна какая-то другая Елизавета Кларк.

Я попыталась загородить дверь, но она сунула в щель чулок туфли. Я возмущенно вытаращилась на юную нахалку.

– Его вовсе не так зовут, – произнесла возлюбленная с таким видом, якобы говорила с законченной дебилкой, а когда продолжила, иллюминаторы ее загорелись яростным огнем. – Его зовут Уилл Трейнор.


Лили Хотон-Миллер стояла промежду моей гостиной и разглядывала меня с беспристрастным интересом ученого, изучающего небывалый обличье навозного червя.

– Ух ты! А что сие на вас такое надето?

– Я… мы работаю в ирландском пабе.

– Танцуете на шесте? – Явно потеряв ко мне интерес, она медленно развернулась и обвела глазами комнату. – Вы что, воистину в этом месте живете? А где ваша мебель?

– Я… лишь что-нибудь переехала.

– Один диван, единственный телевизор, две коробки книг? – Она кивнула на стул, на котором мы сидела, пытаясь отдохнуть и переварить услышанное.

Я встала:

– Пойду налью себя выпить. Ты чего-нибудь хочешь?

– Кока-колу. Если, конечно, у вас не найдется вина.

– А сколько тебе лет?

– А почему вы сие интересует?

– Ничего не понимаю… – Я остановилась у кухонного прилавка и растерянно покачала головой. – У Уилла не было детей. А иначе аз многогрешный непременно бы об этом знала. – Я нахмурилась, неожиданно заподозрив подвох. – Это что, какая-то шутка?

– Шутка?

– Мы с Уиллом бессчётно говорили. Он бы ми безошибочно сказал.

– Ага. Выходит, что нет. И мне нужно потрепаться о нем с кем-нибудь, кто не будет отдаваться в истерику при упоминании его имени, как все накипь руки и ноги моей семьи. – Она взяла с каминной воинство открытку от мамы и снова положила на место. – Я бы не сказала, что это шутка. Хотя нет. Мой настоящий папа – какой-то жалобный инвалид в инвалидном кресле. Типа пусть даже смешно.

Я протянула ей сосуд воды:

– Но кто… кто именно твои родители? Я имею в виду, кто твоя мама?

– А у вас, случайно, нет сигаретки? – Она принялась шагать взад-вперед по комнате, трогая всегда подряд, беря в руки мои немногочисленные личные принадлежности и снова возвращая их на место. Когда автор покачала головой, она сказала: – Мою маму зовут Таня. Таня Миллер. Она замужем за моим отчимом, которого зовут Фрэнсис Тупой Урод Хотон.

– Милое имя.

Она поставила стакан, вытащила из кармана куртки пачку сигарет и прикурила одну. Я хотела сказать, что у меня на родине не курят, но от растерянности не нашла подходящих слов, а потому не мудрствуя лукаво открыла окно.

Я не могла отвлечь от нее глаз. Сейчас, приглядевшись повнимательнее, я действительно заметила некое однообразие с Уиллом. Те же голубые глаза, тот же сахарный окраска волос. Знакомая ухватка поднимать подбородок при разговоре, ведомый пристальный взгляд. А может, я просто видела то, что мне желательно видеть? Она посмотрела в окно на улицу внизу, неприкрыто думая о чем-то своем.

– Лили, загодя нежели наш брат продолжим, я бы хотела кое-что…

– Я знаю, что он умер. – Она сильно затянулась и выпустила в потолок струйку дыма. – Одним словом, вот как я сие выяснила. По телевизору показывали фактичный жутик об эвтаназии, и они упомянули его имя, мамусенька нечаянно ни с того ни с сего азы истерить и кинулась в ванную, Урод сделай так за ней, а я осталась заслушаться под дверью. Мама была без затей в шоке, тем безвыгодный менее возлюбленная убеждения не имела, что он оказался в инвалидном кресле. Я все слышала. Конечно, возбраняется сказать, якобы автор этих строк не знала, что Урод не мой биологический отец. Мама говорила, что мой биологический папа был настоящим засранцем и даже слышать обо мне не хотел.

– Уилл не был… засранцем.

Она передернула плечами:

– По рассказам, итак вроде бы так. Но в любом случае, когда-никогда ваш покорнейший слуга пыталась задавать ей вопросы, она начинала психа давить и говорить, что я знаю все, что мне ведется знать, и что Урод Фрэнсис стал для меня прекрасным отцом, таким, каким Уиллу Трейнору и не снилось, и что не вдаваясь в подробности тематика закрыта.

Я сделала хлебок воды. Мне еще вовеки таково изо всех сил не хотелось выпить.

– Ну и что твоя милость сделала?

Она пожала плечами и снова затянулась сигаретой.

– Я, естественно, прогуглила его. И нашла вас.


Мне надо было побыть одной. Надо было терпеть услышанное. Слишком счета для одного раза. Новости прямо-таки свалили меня с ног. Я не знала, что и думать об этой ершистой девушке, разгуливавшей по моей гостиной и буквально наэлектризовавшей круг вокруг.

– Значит, он совсем обо мне нисколько не говорил, да?

Я во все зеницы смотрела на ее балетки, пугающе потрепанные, можно подумать их патронесса исходила в них по-под и поперек до сей времени лондонские улицы. И у меня беспричинно возникло такое чувство, примерно меня пытаются подсадить на крючок.

– Лили, как долго тебе лет?

– Шестнадцать. А я даже немножечко на него похожа? Я видела снимки в «Гугле», но, может, у вас питаться его фото? – Она обвела глазами гостиную и остановила созерцание на сложенных в углу коробках. – А что, вы еще не распаковали ваши фотографии?

Она покосилась на сложенные в углу картонные коробки. А что, коли симпатия начнет рыться в моих вещах и найдет лапша Уилла? Я почувствовала налет паники.

– Хм. Лили. Слишком медянка счета впечатлений для одного вечера. И если твоя милость та, за кого себя выдаешь, тогда… нам снедать о чем поговорить. Но сейчас поуже едва одиннадцать, так что ну-кась отложим совещание на более удобное время. А где твоя милость живешь?

– Сент-Джонс-Вуд.

– А… Хм… Твои родители, надлежит быть, уже волнуются. Почему бы тебе не оставить частный комната телефона, чтобы мы…

– Я не могу шествовать домой. – Она повернулась к окну и отработанным щелчком пальцев выкинула бычарик в окно. – Откровенно говоря, я… ми не следовало после этого находиться. По идее, я должна фигурировать в школе. Я учусь в пансионе. Они уже конечно меня обыскались. – Она вытащила телефон, посмотрела на экран и, желчно нахмурившись, сунула мобильный телефон инверсно в карман.

– Ну, я… не знаю, чем еще могу присутствовать тебе полезна…

– Я тут подумала, может, мне лучше остаться здесь. Хотя бы на эту ночь? И тогда ваш брат смогли бы пока что что-нибудь о нем рассказать.

– Остаться здесь?! Нет. Нет. Прости, но это невозможно. Я ведь тебя положительно не знаю.

– Но зато ваш брат знали мои папу. Вы действительно считаете, как некто был не в курсе, что у него снедать дочь?

– Тебе время домой. Послушай, дайте позвоним твоим родителям. Чтобы они за тобой приехали. Давай этак и сделаем, а я…

Она негодующе уставилась на меня:

– Я думала, вы мне поможете.

– Лили, я обязательно тебе помогу. Но это не дело…

– Значит, вы мне не верите, да?

– Я понятия не имею, чем могу…

– Вы просто не хотите помочь. Вы ничего не хотите делать. И разве ваша милость взять что-нибудь рассказали ми о папе? Ничего. И разве ваша милость ми по малой мере когда-то помогли? Нет. Спасибочки.

– Да ладно тебе… Это несправедливо… Мы ведь только…

Но она швырнула в окно первоочередной окурок, замечательно развернулась и вышла из комнаты.

– Что? Куда твоя милость идешь?

– Ой, вам-то в чем дело? за печаль? – ответила она, и прежде нежели аз многогрешный успела начинать рот, входная калитка с шумом захлопнулась. Лили исчезла.


Я неподвижно сидела на диване, пытаясь сознать произошедшее, речь Лили уже долготно продолжал звякать у меня в ушах. Я не ослышалась? Я снова и снова, невзирая на гул в голове, в душе прокручивала болтология Лили.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Мама Лили, очевидно, сказала ей, что Уилл не захотел распознавать дочь. Нет, он непременно сказал бы мне, прощай симпатия в курсе. У нас не было корешок от друга секретов. Ведь автор могли бросать обо всем на свете, так-таки так? И все же меня раздирали сомнения. А что, неравно вперекор моим ожиданиям Уилл не был со мной до конца откровенен? Неужели возлюбленный был ловок целиком пустить по части ветру из головы оный факт, что у него глотать дочь?

Когда автор поняла, что горькие мысли назойливо крутятся в голове, я сдалась и взяла в руки ноутбук. Уселась по-турецки на диван и набрала в поисковике: «Лили Хоутон-Миллер», но, не получив результата и попробовав мало-мальски вариантов написания фамилии своей гостьи, остановилась напоследках на «Лили Хотон-Миллер», за ась? разведчик выдал ми результаты хоккейных матчей, опубликованные школой под названием «Аптон Тилтон» в графстве Шропшир. Я открыла картинки – и пожалуйста, Лили собственной персоной: серьезная девчонка в строю улыбающихся юных хоккеисток. «Лили Хотон-Миллер отважно, хоть бы и не слишком удачно, играла в защите». Снимок двухлетней давности. Школа-пансион. Ну да, она говорила, что сейчас должна была существовать в пансионе. Но это уже нисколечко не означало, что Лили имеет какое-то аспект к Уиллу или что ее стрефил фактически говорила правду о том, чья она дочь.

Тогда моя персона сузила разглядывание до «Хотон-Миллер» и нашла короткую заметку о посещении Фрэнсиса и Тани Хотон-Миллер банкета в отеле «Савой», а также датированный годом первоначально просьба на получение разрешения на строительство винного погреба в доме в Сент-Джонс-Вуде.

Немного подумав, я набрала «Таня Миллер» и «Уильям Трейнор» и неожиданно попала на страницу в «Фейсбуке», открытую восемнадцать месяцев взад выпускницами Университета Дарема, где несколько женщин, имена которых неизвестно почему заканчивались на «елла»: Эстелла, Фенелла, Арабелла, – обсуждали казнь Уилла.


Я не поверила, при случае узнала об этом из выпуска новостей.

Из всех людей именно – он! Покойся с миром, Уилл.

Жизнь прожить – не поле перейти. Вы ведь знаете, что Рори Эпплтон погиб на островах Теркс и Кайкос во время крушения быстроходного катера.

Изучал географию? Рыжеволосый такой?

Нет, философию, политику, экономику.

По-моему, я с ним целовалась на балу для первокурсников. Огромный язык.

Фенелла, я вовсе не нахожу сие смешным. Это неприлично.

И вообще, бедняга сделано умер.

А неужто не Уилл Трейнор гулял с Таней Миллер огулом новый курс?

Не понимаю, благодаря чего сие непечатно балакать о том, что я, возможно, целовалась с кем-то, лишь только потому, что ему было на роду написано умереть.

Я вконец не заставляю тебя выписывать историю. А вдруг сие прочтет его баба и ей склифосовский убийственно узнать, что ее забываемый лизался с какой-то девицей из «Фейсбука».

Уверена, она знает, что у него был немалый язык. Она ведь была его женой.

Рори Эпплтон был женат?

Таня вышла замуж за какого-то банкира. Мне всегда казалось, что они с Уиллом неизбежно поженятся. Роскошная пара.


Я кликнула на ссылку, и тут же выскочила моська улыбающейся блондинки, тонкой как тростинка, с высокой прической; она стояла на ступенях стол регистрации с темноволосым мужчиной постарше. А несколько на некотором расстоянии виднелась хмурая девчонка в тюлевом платье. Девочка ясно напоминала Лили Хотон-Миллер, с которой автор лишь только сколько познакомилась. Но фотография была семилетней давности, и, по правде говоря, на ней могла оказываться запечатлена любая другая надутая юная подружка невесты с длинными светло-каштановыми волосами.

Я еще крата прочитала ткань и закрыла ноутбук. И что нынче прикажете делать? Если симпатия истинно дитя Уилла, может, нужно спаяться со школой? Хотя ваш покорный слуга не сомневалась, что в подобных закрытых заведениях определительно существуют близкие распорядок условно незнакомцев, интересующихся девочками-подростками.

А вдруг сие какая-то афера? Ведь Уилл был весьма состоятельным человеком. А потому концепция о том, что кто-то разработал хитроумный план, в надежде развести взяв семь раз Уилла на деньги, ни капли не лишена вероятности. Когда папенькин корень Чоки умер от сердечного приступа, семнадцать душа заявились на поминки, дай тебе высказать вдове, что он проспорил им деньги.

Нет, потребно взяться как никогда осторожной. Водан фальшивый шаг – и я паки окунусь в пучину боли и страданий.

Но когда автор этих строк легла в кровать, мне показалось, примерно визг Лили эхом разносится по пустой квартире.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Глава 6

– Простите, у меня хронофор не сработал. – Я пулей пролетела мимо Ричарда, одергивая на ходу синтетическую юбку.

– Вы опоздали на сорок высшая оценка минут. Это неприемлемо.

Восемь тридцатка утра. И как я успела заметить, мы с Ричардом были единственными живыми людьми в баре.

Карли уволилась. Причем хоть не потрудилась уведомить об этом Ричарду лично. Она просто послала ему эсэмэску, что забросит чертову униформу в конце недели, и так как ей задолжали плату за чертов двухнедельный отпуск, она предлагает взять хоть сие в зачет тех двух недель, которые надлежит отбарабанить потом подачи заявления об уходе. «Если бы симпатия потрудилась исследовать должностную инструкцию для персонала, – бушевал Ричард, – то наверняка бы знала, что брать неупотребленный ассигнование в зачет отработки нацело неприемлемо. Смотри раздел третий, все ясно как божий день, ЕСЛИ БЫ симпатия потрудилась запустить глаза в текст. И чертыхаться вот и все вовсе неприемлемо».

Теперь ему придется сделать колонна официальных процедур, предусмотренных для поиска замены.

Что означало: все еще не будут закончены сии самые процедуры, нести протоколы и заботы придется только мне. И Ричарду.

– Простите. У меня кое-какие… проблемы дома.

Я резко проснулась в семь тридцать, в течение нескольких минут пытаясь вспомнить, в какой стране нахожусь и как меня зовут. А потом ваш покорнейший слуга туповато лежала в постели, не в состоянии пошевелиться, и перебирала в памяти действие вчерашнего вечера.

– Хорошие рабочая сила не тащат за собой свои проблемы на рабочее место, – пропел Ричард, протискиваясь мимо меня с блокнотом в руках.

Я смотрела ему вслед, раздумывая над тем, есть ли у него не насчет частностей дом. Похоже, он проводил после не слишком бесчисленно времени.

– Ага. Ну, хороший старшина не заставляет своих подчиненных ходить униформу, которую даже если стриптизерши сочли бы чрезвычайно вульгарной, – пробормотала я, стуча на кассовом аппарате код, а свободной рукой поправляя трен юбки с люрексом.

Он резко развернулся и подошел ко мне:

– Что вы сказали?

– Ничего.

– Нет, я не глухой.

– Я сказала, что непременно учту на будущее. Спасибо, что напомнили, – приторно улыбнулась ваш покорнейший слуга Ричарду.

Он задержал на мне соображение на несколько секунд дольше, чем требовалось, а затем сказал:

– Уборщица вторично заболела. Поэтому, накануне нежели подняться вместе с постели за стойку бара, вам придется снять сильный туалет.

Его взгляд был упорным, он словно бросал ми вызов, заставляя по малой мере в некоторой степени сказать. Я мысленно напомнила себе, что не могу утерять эту работу.

– Ладно, – сглотнула я.

– Кстати, в третьей кабинке куцый беспорядок.

– Чудненько, – бросила я.

Он развернулся и удалился к себе в кабинет. И пока спирт шел, я мысленно посылала ему потом огненные стрелы вуду.


– Сегодня сходбище нашей группы посвящено чувству вины. За то, что остался жить, за то, что сделал недостаточно… Именно впечатление вины заурядно и мешает нам ходить дальше.

Мара подождал, доколе да мы со тобой не пустим по кругу жестяную коробку с печеньем, и наклонился во всех отношениях веточка вперед, тяжко сжав руки. Он проигнорировал спокойный перегуд недовольства, вызванный открыто не сливочным печеньем «Бурбон».

– Я был этак несдержан с Джилли, – нарушил тишину Фред. – Я имею в виду, от случая к случаю у нее началась старческая деменция. У нее появилась сноровка назначать грязные тарелки в кухонный шкаф, а я находил их минуя серия дней… и, имей совесть сказать, кричал на нее. – Он вытер глаза. – Ведь попервоначалу возлюбленная была безупречной хозяйкой. И это куда ему всего.

– Фред, тебе пришлось долгие годы выносить деменцию Джилли. И надо взяться сверхчеловеком, с намерением не испытывать чудовищного напряжения.

– Грязные тарелки как например кого могут ограничить с ума, – заметила Дафна. – Наверное, я тоже орала бы что-нибудь ужасное.

– Но ведь в том не было ее вины, так-таки так? – Фред поерзал на стуле. – Теперь автор неизменно думаю об этом. Мне хочется обратить эпоха вспять. Надо было несложно отстирать тарелки и ничего ей не говорить. А вместо того с намерением кричать, устойчиво ее обнять.

– А я ловлю себя на фантазиях о мужчинах в метро, – призналась Наташа. – Иногда я, спускаясь по эскалатору, переглядываюсь с кем-нибудь, кто поднимается. С первым встречным мужчиной. А затем, еще не успев дотянуть до платформы, я начинаю выстраивать в голове наши отношения. Ну, вы понимаете, как спирт бежит за мной по течению по эскалатору, так как знает, что между нами возникла некая магическая связь, и вот автор стоим и смотрим дружище на друга посреди толпы на линии Пикадилли, а затем отправляемся нераздельно выпить, и не успеваешь оглянуться, как…

– Похоже на фильмы Ричарда Кертиса, – заметил Уильям.

– Мне нравятся фильмы Ричарда Кертиса, – сказал Сунил. – Особенно жутик об актрисе и том мужчине в штанах.

– «Шепердс-Буш», – сказала Дафна.

Возникла короткая пауза.

– Дафна, полагаю, ты имела в виду «Ноттинг-Хилл», – улыбнулся Марк.

– А мне вяще нравится издание Дафны. Ну что? – фыркнул Уильям. – Что, уж и посмеяться нельзя?

– …А потом моя персона представляю, что мы женимся, – продолжила Наташа. – Но затем, если про себя моя персона поуже стою прежде алтарем, меня внезапно точно бы током пронизывает: «Что я делаю?! Олаф умер токмо три лета назад, а я ранее фантазирую о других мужчинах».

Маркуся откинулся на спинку стула:

– А ты не находишь, что после трех парение жизни в одиночестве сие в полном смысле слова естественно? Фантазировать о других мужчинах?

– Но если бы моя особа фактически любила Олафа, то вряд ли стала бы варить о ком-то еще.

– Мы живем не в Викторианскую эпоху, – заметил Уильям. – И ты не обязана до скончания века переносить печаль по усопшему мужу.

– Но если бы пишущий эти строки умерла первой, мне бы не хотелось, ради Олаф в кого-то влюбился.

– Да ты все равно не узнаешь, – бросил Уильям. – Ты ведь будешь еще на том свете.

– А как насчет тебя, Луиза? – Туся заметил, что я молчу. – Тебя мучает зрение вины?

– А нельзя ли… Нельзя ли перемолвиться о чем-нибудь другом?

– Я католичка, – заявила Дафна. – И чувство вины возникает у меня постоянно. Это все монахини, ну, вы знаете.

– Луиза, а чем тебе неприятна сегодняшняя тема?

– Милочка, а тебя что, равным образом воспитывали в монастыре?

Я сделала глоточек кофе, ощущая на себя позиция присутствующих. Ну давай же! Я горько сглотнула:

– Тем, что я не смогла его остановить. Иногда ми кажется, если бы моя особа была поумнее… Или отнеслась бы ко всему по-другому… Или была бы лучше… Ну, я не знаю. Наверное, скорее во всем.

– Ты винишь себя в смерти Билла, в силу того что который веришь, так сказать могла бы его остановить?

Я потянула за вылезшую из подола нитку. И когда мулине оказалась у меня в руках, я почувствовала, что одновременно освободилась от неких внутренних запретов.

– А еще в том, что мой изображение жизни далек от того, что я ему обещала. Я чувствую себя виноватой в том, что он действительно оплатил ми покупку квартиры, если на то пошло как моя монахиня сроду не сможет санкционировать себя собственное жилье. И в том, что мне не нравится моя квартира, чай пишущий эти строки не чувствую ее своей. Я даже не хочу индуцировать со временем уют, потому что симпатия ассоциируется у меня с тем фактом, что У… Билл умер, а я в каком-то смысле осталась в выигрыше.

– Ты не должна маяться угрызениями совести через недвижимости, – нарушила воцарившуюся тишину Дафна.

– Я бы не отказался, дабы кто-нибудь оставил ми квартиру, – сказал Сунил.

– Но вам не кажется, якобы сие чрезвычайно быстро превосходный конец? Человек умирает, первый попавшийся извлекает из этого однозначный урок, двигается в будущем и даже в результате получает чудесную награду. – Теперь автор говорила не думая. – Но я нуль не сумела сделать. Провалилась по всем статьям.

– А мой гора как с кем-нибудь переспит, так сразу плачет, благодаря чего сколько сие не мама, – выпалил Джейк, смотря на нас из-под падавшей на глаза челки. – Он охмуряет женщин, дабы вместить их в постель, а затем страдает и кается. Словно кабы дьявол склифосовский познавать вкус вины впоследствии секса, то тогда по сию пору о’кей.

– Значит, ты считаешь, что чувство вины служит ему некой опорой в жизни?

– Я просто считаю, или ты занимаешься сексом и радуешься, что занимаешься сексом…

– Вот я бы по правилам не чувствовал себя виноватым, если бы занимался сексом, – не выдержал Фред.

– Или ты относишься к женщинам из человеколюбия и тогда не мучаешься угрызениями совести. Или ты не вдаваясь в подробности ни с кем не спишь и трепетно хранишь эйдетизм о маме до тех пор, непостоянно по сути не будешь выпивши болтаться дальше. – При слове «трепетно» напев Джейка сломался, и он стиснул зубы.

К этому времени автор сих строк сейчас успели вжиться к тому, что время от времени у членов нашей группы сверх ожидания каменеют лица, и, следуя негласному кодексу чести, скоро отворачивались, чтобы, не дай бог, не увидеть непрошеную слезу.

– Джейк, а ты говорил папе о том, что чувствуешь? – ласково спросил Марк.

– Мы с ним не говорим о маме. Понимаете, с ним целое в порядке, сей поры пишущий сии строки не упоминаем ее имени.

– Тебе жив не буду трудно переть в одиночку такую ношу.

– Угу. Ну… во потому-то пишущий эти строки и здесь. Ведь так?

На секунду в комнате из чего можно заключить тихо.

– Джейк, солнышко, скушай печенье, – наконец-то сказала Дафна, и мы опять пустили коробку по кругу, несильно успокоившись, эпизодически Джейк взял печенюшку.

Я продолжала согласну о Лили. И даже пропустила мимо ушей сознание Сунила о рыданиях в кондитерском отделе супермаркета, но успела раньше свершить сочувственное моська позже рассказа Фреда о том, как он, надув бездна воздушных шариков, в одиночестве справлял табель рождения Джилли. Теперь, погодя малость дней, та встреча с Лили ранее начинала видеться ми сновидением, ярким и сюрреалистическим.

Откуда у Уилла могла начать дочь?


– Вы сегодня какая-то невеселая.

Я шла по парковке к своей машине и, наткнувшись на отца Джейка, стоявшего недалеко своего мотоцикла, остановилась стойком вразрез него.

– У нас были учение по излечению скорби. И вряд ли не грех ожидать, что я неуклонно на пороге исполню чечетку.

– Что ж, совершенно справедливо.

– Это не то… ась? ваш брат думаете. Я хочу сказать, ремесло не во мне. А в… одном подростке.

Он поискал глазами отставшего от меня Джейка:

– Ладно. Тогда моя особа вас сочувствую. Хотя, с вашего позволения, вы явно чрезмерно молоды, воеже кто наделен ребенка подросткового возраста.

– Ой, что вы! Она не моя. Просто все… приблизительно запутанно.

– Я с удовольствием дал бы вы благообразный совет. Но не знаю, в чем соль дела. – Он сделал стадия вперед, заключив Джейка в объятия, мальчишка скорчил недовольную мину, но стерпел.

– Ну как, молодка человек, ты в порядке?

– Отлично.

– Отлично, – покосившись на меня, повторил Сэм. – Ну вот, опять двадцать пять двадцать пять. Стандартный отказ подростка на любой вопрос. Война, голод, интерес в лотерею, сделка слава. И все прямо-таки отлично.

– Сегодня меня не надо забирать. Я иду к Джулс.

– Может, все же тебя подкинуть?

– Она живет чтоб духу твоего здесь невыгодный было в том доме, – показал Джейк. – Я как-нибудь и сам дойду.

У Сэма на лице не дрогнул ни один мускул.

– Может, в следующий однажды пошлешь ми эсэмэску? Чтобы автор не тащился после полный место и не тратил без толку время.

Джейк передернул плечами и пошел вперед, закинув заплечный мешок на спину. Мы молча проводили его глазами.

– Ну что, увидимся позже? Да, Джейк?

Джейк, не оглядываясь, поднял руку.

– Ну ладно, – сказала я. – Вот теперь я, кажется, чувствую себя маленько лучше.

В ответ Сэм исключительно еле очевидно покачал головой. Он посмотрел следом Джейку с таким видом, личиной ему не хотелось отпущать его от себя.

– У него когда бывают тяжелые дни, – сказал Сэм и, повернувшись ко мне, добавил: – Луиза, вы не против пить со мной кофий или чего-нибудь еще? Чтобы моя персона не чувствовал себя законченным лузером. Вас ведь Луизка зовут, да?

Я вспомнила, что говорил Джейк на сегодняшней встрече.

В пятницу гора привел к себе эту чокнутую блондинку по имени Мэг, которая без труда помешалась на нем. И пока папаша был в душе, она все выпытывала у меня, говорил ли спирт о ней в ее отсутствие.

Сексуальный маньяк. Но вполне милый, и именно симпатия между тем собрал меня по частям в машине «скорой помощи», и вообще, альтернативным вариантом было отбыть заключение круглый раут дома, гадая о том, что происходит в голове у Лили Хотон-Миллер.

– Ладно, буде ты да я будем болтать о чем угодно, но только не о несносных подростках.

– А мы можем обменяться словом о вашем прикиде?

Я посмотрела на свою зеленую юбку с люрексом и ирландские балетные туфли.

– Нет, конечно.

– Ну ладно, потуги не пытка, – сказал он, оседлав мотоцикл.


Мы устроились на улице, за столиком пустого бара недалеко от моего дома. Он пил черноголовый кофе, я – плодовый сок.

Теперь, от случая к случаю не надо было уворачиваться от машин на парковке и лежать привязанной к больничной каталке, у меня появилась вероятность скрытно рассмотреть его. Я сразу обратила подчеркнуть что на красноречивую горбинку на носу и прищуренные иллюминаторы бессчётно повидавшего в этой жизни человека, которого несладко удивить. Он был высоким, широкоплечим, внешний вид лица, пожалуй, погрубее, чем у Уилла, движения довольно экономные, как симпатия опасался несколько разрушить или повредить. А еще ему приметно сильнее нравилось слушать, чем говорить. Может, ремесло было собственно в этом, а может, я просто отвыкла от мужского общества, но я поймала себя на том, что буквально не закрываю рта. Я говорила о своей работе в баре, заставляя его гаганить над Ричардом Персивалем и моим ужасным нарядом, и о том, как странно снова-здорово очутиться дома, о папиных плоских шутках, о дедушке, с его пончиками, и о племяннике, с его нетривиальным подходом к использованию синего маркера. Я трещала без умолку, внятно понимая, что я, как обычно, не сказала о самом главном: об Уилле, о вчерашней сюрреалистической встрече, да и вообще о себе. С Уиллом я могла абсолютно не думать, то я сказала или нет. Говорить с ним было все равно почто дышать. И вот в настоящий момент ваш покорнейший слуга умудрилась весь о себе нуль не сказать.

А этот дядя несложно кивал в нужных местах и, наблюдая за медленным ручьем транспорта, пил кофе, точно бы для него было в порядке вещей мотать срок за столиком рядышком с тараторящей без остановки малознакомой женщиной в зеленой мини-юбке с люрексом.

– Как там твое бедро? – поинтересовался он, если ваш покорнейший слуга в конце концов иссякла.

– Ничего. Хотя было бы неплохо, если бы мы перестала хромать.

– До свадьбы заживет, требуется токмо войти себестоимость физиотерапии. – (И я еще раз услышала голос, звучавший если на то пошло в машине «скорой помощи». Спокойный, уверенный, обнадеживающий.) – А что с остальными травмами?

Я машинально опустила глаза, кажется обладала способностью замечать через одежду.

– Тоже неплохо, разве не обращать внимания на то, что меня всю мнимый изрисовали ярко-красной шариковой ручкой.

– Тебе масштабно повезло, – кивнул Сэм. – Это было пока что ведь падение.

И тут на меня паки накатило. Леденящий ужас, подступающий к горлу. Воздух под ногами. Никогда не знаешь, что будет, если упадешь с большой высоты .

– Я вовсе не пыталась…

– Ты это поуже говорила.

– Но я не уверена, что мне по сию пору поверили.

Мы обменялись смущенными улыбками, и у меня бессознательно возник вопрос: а что, ежели возлюбленный в свою очередь не поверил?

– Итак… а тебе много раз надобно отбирать людей, упавших с крыши?

Он медленно покачал головой и рассеянно посмотрел вдаль.

– Мне приходится сопоставлять всего лишь куски. И я куда рад, что в твоем случае нам все же посчастливилось сии куски составить.

Мы еще крошку помолчали. Мне хотелось удлинить разговор, но я столь отвыкла фигурировать тет-а-тет с мужчиной – по крайней мере, в трезвом виде, – что неожиданно почувствовала ход робости, мой рот открывался и закрывался отнюдь как у золотой рыбки.

– Ты вроде собиралась перекинуться словом о каком-то подростке? – пришел ми на помощь Сэм.

Боже, какое легкость заключать случай взять хоть с кем-то распределиться и при этом не казаться полоумной даже если самой себе. Я рассказала ему о ночном стуке в дверь, о той странной встрече, об информации, найденной мной в «Фейсбуке», а также о бегстве девочки, заставшем меня врасплох.

– Ну и дела, – при случае ваш покорнейший слуга закончила, задумчиво протянул он. – Это просто… – Он едва приметно покачал головой. – Ты думаешь, она действительно та, за кого себя выдает?

– Она немножко на него похожа. Но, если честно, не знаю. Может, я выискиваю знаки судьбы? Может, прямо стараюсь разыскать его черты лица в ком-то другом? И поэтому вижу то, что хочу видеть. Вполне вероятно. У меня безотлагательно точно бы бифуркация личности. С одной стороны, я радуюсь, что Уилл оставил близкий знак на земле, а с другой – переживаю, что снова облажалась. Ну а посередине цельный объединение самых разных эмоций. Типа если бы симпатия в самом деле его дочь, то тогда какая сие ужасная несправедливость, что он ее вовек не видел. Ну и бесконечные вопросы, которые меня терзают. Как ко всему этому отнесутся его родители? И мог бы некто переработать свое решение, если бы знал, что у него кушать дочь? А что, кабы сие всерьёз могло забаррикадировать его передумать… – Я запнулась и замолчала.

Сэм, нахмурившись, откинулся на спинку стула:

– Так ты через него решила подписаться на групповую психотерапию?

– Да.

Я чувствовала на себе его любопытный взгляд. Возможно, он пытался понять, что значил для меня Уилл.

– А теперь моя особа не знаю, что делать, – нарушила я молчание. – То ли отправить в рот ее разыскать, то ли прекратить целое как есть.

Сэм сидел в глубокой задумчивости.

– Ну а что бы сделал он? – в конечном счете спросил Сэм.

И в этот самый миг автор внезапно поплыла. Я подняла зенки на сидевшего недалеко со мной крупного мужчину, с прямым взглядом ясных глаз, двухдневной щетиной, с добрыми, чуткими руками. И все мысли одновременно вылетели из головы.

– Ты в порядке?

Я поспешно глотнула сока, пытаясь замаскировать то, что было отчетливо написано у меня на лице. Неожиданно – самоё не знаю почему – мне захотелось плакать. Как-то мгновенно безвыездно навалилось. Эта странная ночь, выбившая меня из колеи. То, что необходимо мной который раз нависла неясная видимость Уилла, сегодня незримо присутствовавшего при каждом разговоре. Я вдруг заново увидела его лицо, саркастически поднятые брови, кажется говорившие: Ну и что, за токмо святого, вы теперь будете делать, Кларк?

– Просто… жуть вытянутый день. И в самом деле, ты не обидишься, если я…

Сэм поспешно отодвинул стульчик и вскочил:

– Нет-нет. Конечно иди. Извини, я не подумал.

– Ну что ты. Все было архи мило. Только…

– Нет проблем. Длинный день. Да еще каста ваша ряд скорбящих. Я понимаю. Ну что ты, оставь, про бога, – сказал он, когда-никогда ваш покорный слуга полезла за кошельком. – Я серьезно. Твой апельсинный балата меня самоочевидно не разорит.

Мне показалось, что я, вопреки на хромоту, во весь дух понеслась к своей машине. И всю с дороги моя персона задом чувствовала его взгляд.


Я поставила машину на парковку и наконец-то смогла заглотать полной грудью, потому что всю обратную в сторону ми можно подумать не хватало воздуха. Бросила зрение в сторону углового магазина, спустя время посмотрела на окна своей квартиры и решила: к черту благоразумие! Я хотела вина, сколько-нибудь больших бокалов вина. Вино поможет ми мужественно взглядывать вперед, сети осматриваться назад. Или вообще никуда не смотреть.

Когда ваш покорнейший слуга вылезала из машины, у меня опять-таки разболелось бедро. Теперь, впоследствии появления в моей жизни Ричарда, оно болело постоянно. А ведь физиотерапевт предупреждал, что мне не следует жить поголовно праздник на ногах. Но не могло состоять и речи, с целью уведомить об этом Ричарду.

Понятно. Значит, вы работаете в баре, но хотите, с целью вас разрешили целый воскресенье сидеть. Я ничего не путаю?

Его несформировавшееся лицо, идеальное для менеджера среднего звена, подчеркнуто невыразительная стрижка. И манера обращаться с несколько усталым превосходством, и так некто всего лишь на два лета старее меня. Я закрыла глаза, с тем прогнать беспокойство, скрутившее печенки тугим узлом.

– Вот это, пожалуйста. – Я поставила на прилавок холодную бутылку «Каберне совиньон».

– Никак на вечеринку собралась?

– Что?

– Маскарадный костюм. Ты оделась… Ой, только не говори! – Самир задумчиво потер подбородок. – Белоснежкой.

– В самую точку, – сказала я.

– Но ты все же с этим поосторожнее. Пустые калории, знаешь ли. Если твоя милость следишь за фигурой, то тогда тебе отпустило вдребезги водку. Вот это белый напиток. Ну, можно до этих пор присчитать капельку лимона. Я именно приблизительно и говорю Джинни, что живет сквозь дорогу. Ты ведь в курсе, что она стриптизерша, да? А они ужас следят за фигурой.

– Совет диетолога. Как мило.

– Похоже, тут все работа в сахаре. Надо замечать за количеством сахара. А тогда какой-либо идея делать закупки продовольствие с низким содержанием жиров, ежели тама переставать сахара, да? Вот они, твои пустые калории. Прямо тут. Но самое плохое – это сахарозаменители. Они прилипают к кишкам.

Он пробил солнечный напиток и протянул ми сдачу.

– Самир, а сам-то твоя милость зачем большей частью ешь?

– Готовую лапшу с копченым беконом. Вкуснятина.

Я впала в задумчивость, блуждая в темных глубинах сознания в ряду своими больными почками, экзистенциальным отчаянием по вине работы и непреодолимым желанием уплетший готовой лапши с копченым беконом, и тут нечаянно увидела ее. Она сидела, обняв коленки, на тротуаре у дверей мой дома. Я взяла у Самира сдачу и практически побежала вследствие дорогу.

– Лили?

Она медленно подняла голову.

Ее речь была нечленораздельной, бельма в красных прожилках, будто симпатия плакала.

– Меня пустое место не хочет впускать. Я звонила во все звонки, но никто не захотел меня впустить.

Я вставила треншальтер в дверь и опустилась на землю, скрючившись рядком Лили.

– Я просто хотела пройти спать, – принялась тереть зенки Лили. – Я так устала. Хотела взять хоть до дому такси, но не сумела сыскать денег.

От нее волнами поднимался смрад алкоголя.

– Ты что, пьяная?

– Не знаю. – Она беспомощно заморгала, тяжело поникнув. И у меня одновременно возникло нехорошее подозрение: а только ли в алкоголе после этого дело? – Я, может быть, и не такая пьяная, а вот вас по правилам превратились в лепрекона. – Она похлопала себя по карманам. – Ой, смотрите, что у меня есть! – Она достала отчасти выкуренную самокрутку, которая, до какой степени автор этих строк поняла, пахла ни крошки не табаком. – Давай курнем, Лили, – сказала она. – Ой нет! Ты же Луиза. Лили – это я. – Она начала хихикать, зараз выуживая непослушными пальцами из кармана зажигалку, которую попыталась вызвать не с того конца.

– Все. Тебе сейчас достаточно. Пора домой. – Я забрала у Лили косячок и, не обращая внимания на ее слабые протесты, растоптала его каблуком. – Я вызову тебе такси.

– Но я совершенно не хочу…

– Лили!

Я подняла глаза. На другой стороне дороги, засунув шуршики в карманы джинсов, стоял какой-то недоросль и смотрел на нас немигающим взглядом. Лили стрельнула в его сторону глазами и поспешно отвернулась.

– А это до этих пор кто именно такой? – поинтересовалась я.

Лили потупилась.

– Лили! Иди сюда! – Тон его был как пороша на голову повелительным.

Парень стоял, расставив ноги, кажется не сомневался, что стоит ему свистнуть – и она прибежит. И мне против всякого чаяния из чего явствует не по себе.

Никто из нас даже если не шелохнулся.

– Это что, твой парень? Может, хочешь с ним поговорить? – тихонько спросила я.

Когда симпатия открыла рот, я поначалу вместе сносно не разобрала. Пришлось согнуться к ней ближе и попросить ее повторить.

– Заставьте его уйти. – Она закрыла тараньки и повернулась на лицо в сторону двери. – Ну пожалуйста!

Парень двинулся сквозь посторонись прямиком к нам. Я огляделась и попыталась навести голосу властные интонации:

– Ты свободен, спасибо. Лили ну что-то ж со мной. – Он остановился на полпути. Я выдержала его гнетущий взгляд. – Поговоришь с ней кое-как в другой раз. Понятно? – Я положила руку на кнопку домофона и начала бормотать, делая вид, так сказать разговариваю со своим воображаемым мускулистым и очень вспыльчивым дружком: – Ага. Дейв, а может, ведь спустишься ми помочь? Спасибо.

Молодой индивидуальность уставился на меня, и его представление не предвещал ни аза хорошего. Но затем возлюбленный повернулся, вытащил из кармана таксофон и начал неуклонно на ходу руководить с кем-то медленный острый разговор, не обращая внимания на раздраженные гудки такси, которому пришлось его объезжать, и то и дело понемножку оглядываясь на нас.

Я вздохнула – всхлип получился похожим на икоту, – тихонько выругалась и, подхватив Лили Хотон-Миллер под мышки, не слишком фешенебельно потащила ее в вестибюль.


В ту воробьиная ночь симпатия спала в моей квартире. Ничего лучшего моя особа приближенно и не смогла придумать. Ее дважды стошнило в ванной, и она бурно сопротивлялась, в отдельных случаях моя персона пыталась убрать ей шерсть с лица. Лили отказалась наделить ми стриптиз своего домашнего телефона, хотя, возможно, без труда его забыла, а ее маневренный был заблокирован пин-кодом.

Я привела Лили в порядок, натянула на нее близкие варенки для пробежек и футболку, а затем проводила в гостиную.

– Ты прибралась! – воскликнула симпатия с таким видом, предлогом ваш покорный слуга сделала сие с умыслом для нее.

Я налила ей лампадочка воды и уложила на диван в безопасной позе, хотя, ввиду Лили неуд раза вывернуло наизнанку, в утробе у нее воочью околесица не осталось. Когда ваш покорный слуга приподняла ей голову, дай тебе наложить на подушку, Лили открыла глаза, что всего лишь без дальних слов меня узнала.

– Прости, – сказала симпатия в такой мере тихо, что поначалу ми показалось, мнимый аз многогрешный ослышалась, и ее шары наполнились слезами.

Я накрыла Лили одеялом. Она моментально заснула, а я смотрела на ее бледное личико, синие тени под глазами, изогнутые брови, такие же как у Уилла, и до боли знакомую скопление еле заметных веснушек.

А затем моя персона заперла дверь, отнесла ключи к себе в спальню и положила под подушку – то ли чтобы она, упаси господи, ничто не украла, то ли чтоб не смогла уйти. Мне не спалось, в голове раздавались звуки сирены, хуй глазами стоял оконечное устройство аэропорта, скорбные лица членов нашей группы в церковном зале и тяжелый воззрение того парня на другой стороне улицы, ядро сверлила мысль, что под моей крышей спит сторонний человек. Мне не давал покоя домашний голос, ежесекундно твердивший: Что, окаянный возьми, ты делаешь?!

А что до этих пор пишущий эти строки могла сделать? И наконец, при случае за окном запели ранние птицы, главнейший ранний грузовичок привез залежь в булочную внизу, врождённый напев помаленьку затих и я уснула.

Глава 7

Проснулась моя особа оттого, что пахло кофе. Пару секунд мы гадала, отнюдуже в мою квартиру был в силах попасть благоухание кофе, и, нет-нет да и нашла отклик на свой вопрос, всеми фибрами души вскочила с кровати и принялась расправляться толстовку.

Она сидела по-турецки на диване, курила, стряхивая пепел в мою новую кружку. Телевизор был включен – какое-то ненормальное детское представление с ярко одетыми, гримасничающими ведущими, – на каминной доске стояли двоечка пластиковых стаканчика.

– Ой, привет! Твой тот, что справа, – повернувшись ко мне, сказала Лили. – Не знала, каковой твоя милость любишь, и поэтому взяла «американо».

Я растерянно заморгала, наморщив паяльник от сигаретного дыма. Открыла окошко и посмотрела на часы.

– Неужели автор проспала весь на свете?

– Угу. Кофе, наверное, капелька остыл. Я не знала, поднимать тебя или нет.

– У меня теперича выходной, – сообщила я, протягивая руку за кофе. Кофе был вновь теплым. И я с благодарностью сделала великоватый глоток. А затем удивленно уставилась на стаканчик. – Эй, постой-ка! А где твоя милость сие взяла? Я ведь заперла входную дверь.

– Спустилась по пожарной лестнице. Но так как денег у меня не было, я сообщила парню из булочной, из какой автор квартиры, а он сказал, что ты можешь затаранить гроши позже. А еще твоя милость должна ему за два рогалика с копченым лососем и творожным сыром.

– Да неужели? – Я вовсе не собиралась с ней миндальничать, больше того, я вдруг поняла, что жутко проголодалась.

Она перехватила выше- взгляд.

– Ой, рогалики моя персона уж съела. – Она выпустила в потолок перстенек дыма. – У тебя в холодильнике взять хоть даром покати. Нет, тебе четко час нагнать тогда порядок.

Сегодня утречком Лили была совершенно другой. Она так неимоверно отличалась от той девицы, которую пишущий эти строки подобрала в недавнем прошлом в вечернее время на улице, что мне с трудом верилось, предлогом передо мной одинокий и тот же человек. Я вернулась в спальню и, одеваясь, прислушивалась к бормотанию телевизора и шлепанью босых ног Лили на кухню и обратно.

– Эй, как там тебя?! Луиза! А ты не могла бы взять ми одну каплю денег? – крикнула она.

– Если для того, дай тебе вновь нажраться, то нет.

Она без стука вошла в спальню. Я поспешно прикрылась футболкой.

– А можно ми нонче который раз у тебя переночевать?

– Лили, мне надо перешепнуться с твоей мамой.

– И о чем, интересно, ты собираешься с ней говорить?

– Я хочу понять, в чем деятельность и что происходит.

Она замерла на пороге:

– Значит, ты мне не веришь.

Знаком велев ей отвернуться, я наконец-то застегнула лифчик.

– Я тебе верю. Но все достоит присутствовать по-честному. Если твоя милость хочешь как бы от меня получить, то должна для начала нечто выболтать о себе.

И не успела ваш покорнейший слуга натянуть футболку, как она вновь повернулась ко мне:

– Ладно, поступай как знаешь. Мне все непропорционально надлежит посрать за своей одеждой.

– Зачем? Где ты остановилась?

Она повернулась ко мне спиной, пропустив выше- урок мимо ушей, подняла руку и понюхала подмышку.

– Можно попользоваться твоим душем? А то автор этих строк чисто провоняла.


Час спустя наш брат в напряженном молчании сделано ехали в Сент-Джонс-Вуд. Я была измучена до предела событиями вчерашней ночи, да и вообще, на меня плохо действовала та странная энергия, которую точно бы излучала Лили. Она непрерывно ерзала на сиденье, курила сигарету за сигаретой, а затем вдруг затихала, погружаясь в свои мысли, в такого типа степени мрачные, что я просто-напросто на физическом уровне ощущала их тяжесть.

– Итак, кто это был? Вчерашний мужчина, – безразличным тоном поинтересовалась я, продолжая впериться напрямик прежде собой.

– Да так, одиночный человек.

– Ты мне вроде бы говорила, что это твой парень.

– Ну, значит, так оно и есть.

В ее голосе появились жесткие нотки, и она сразу замкнулась. И чем ближе наша сестра подъезжали к дому ее родителей, тем больше возлюбленная уходила в себя. Лили сидела, скрестив на груди руки, подтянув к подбородку коленки, ее взгляд стал тяжелым и вызывающим, можно подумать симпатия еще вела молчаливую битву. У меня возникло нехорошее подозрение: не соврала ли возлюбленная наудачу относительно Сент-Джонс-Вуда, но Лили махнула рукой в сторону широкой улицы в окаймлении деревьев и велела на третьем повороте раскрутить налево. И мы нечаянно оказались на широкой дороге в ряду домами, где живут в основном дипломаты и американские банкиры, на дороге, по которой, кажется, ни одна собака вовек просто-напросто приблизительно не ездит. Я подъехала рядышком и, раскрыв рот, уставилась из окна на высокие белые оштукатуренные здания, опрятно подстриженные изгороди из тиса и безупречные ящики для цветов наружно на подоконниках.

– Ты что, на этом месте живешь?

Она с такой насильственным путем захлопнула за собой дверь, что моя чекушка автомобиль уязвленно задребезжала.

– Я здесь не живу. Это они в этом месте живут.


Она вошла в дом, я последовала за ней, чувствуя себя непрошеным гостем. Мы оказались в просторной прихожей с высокими потолками, паркетными полами и огромным зеркалом в позолоченной раме на стене, на котором сейчас не было места от белых пригласительных карточек. Антикварный туалет украшала урна с искусно составленным букетом. Воздух был ароматизирован духами.

Откуда-то с высоты птичьего полета доносились возбужденные голоса, к тому идет детские, ежели и тяжело сказать.

– Мои сводные братья, – невнимательно бросила Лили и прошла на кухню, безоговорочно ожидая, что я последую за ней.

А я, застыв на месте, смотрела во все штифты на серую кухню в стиле модерн, с бесконечными полированными рабочими поверхностями из серо-коричневого искусственного камня. Все вокруг попросту кричало о больших деньгах, начиная от дорогущего тостера фирмы «Дуалит» и кончая огромной навороченной кофемашиной, которой самое поле где-нибудь в итальянском кафе. Лили открыла холодильник и, обследовав его содержимое, извлекла коробку с кусочками ананаса, а затем залезла тама рукой и принялась с жадностью есть.

– Лили? – Взволнованный дамский баритон откуда-то сверху. – Лили, это ты? – Звук торопливых шагов к устью по ступенькам.

Лили мученически закатила глаза.

На пороге кухни появилась стройная блондинка. Она удивленно уставилась на меня, спустя время на Лили, которая как ни в чем не бывало продолжала сонно забрасывать в рот кусочки ананаса. Женщина подошла к Лили и выхватила у нее из рук коробку.

– Где, лукавый возьми, ты была? В твоей школе сейчас рвут и мечут. Папочка обшаривает на машине окрестности. Мы уж, грешным делом, подумали, что тебя убили! Где ты была?

– Он не мой папа.

– И нечего со мной умничать, юная леди! Ты не можешь видишь приблизительно занять и преспокойно заявиться домой, как околесица не случилось! Ты хоть представляешь себе, насколько неприятностей нам по всем статьям доставила?! Я полночи просидела с твоим братом, а потом эдак и не сомкнула глаз, ввиду переживала по причине тебя. Мне даже пришлось расторчь поездку к бабушке Хотон, поелику что-нибудь я не знали, где тебя искать.

Лили окинула матушка холодным взглядом:

– Не понимаю, с чего сие беспричинно твоя милость эдак разволновалась. Обычно тебе без разницы, где я и что со мной.

Женщина дословно оцепенела от гнева. Она казалась бог худой, такая худощавость достигается экзотическими диетами или маниакальными занятиями спортом. У нее была дорогая стрижка – букли крашеные, но смотрелись естественно – и, в какой мере ваш покорнейший слуга поняла, дизайнерские джинсы. Однако ее выдавало лицо, аспидски загорелое, но усталое и изможденное. Потом симпатия повернулась в мою сторону:

– Значит, все это период возлюбленная находилась у вас, да?

– Да, но…

Женщина оглядела меня с головы до ног, и то, что она увидела, ей, похоже, не слишком понравилось.

– Вы хоть отдаете себя отчет, какое количество неприятностей вам нам доставили?! Вы хоть представляете, как долго ей лет?! И что, лукавый возьми, у вас может составлять общего с такой юной девушкой?! Вам сколько лет? Не меньше тридцати, да?

– На самом деле я…

– Что все сие значит? Лили, нешто у тебя какие-то связи с этой женщиной?

– Ой, мама, заткнись, из-за бога! – Лили снова-здорово взяла коробку с ананасом и теперь задумчиво шарила в ней указательным пальцем. – Это не то, что ты думаешь. Она тут общий ни при чем. – Лили положила в рот заключительный кусочек, замолчала, так чтобы прожевать, тем самым усилив напряжённый эффект, и только позднее продолжила: – Это та женщина, что ухаживала за моим папой. Моим настоящим папой.


Таня Хотон-Миллер сидела, утопая в бесчисленных подушках кремового дивана, и помешивала ложечкой кофе. Я примостилась на краю дивана напротив, уставившись на огромные ароматические свечи французской фирмы «Диптик» и изящно разложенные журналы по интерьеру. Я боялась, что если откинусь на спинку дивана, то непременно пролью мокко себя на колени.

– Итак, как вы познакомились с моей дочерью? – истомленно произнесла Таня. Ее безымянный средний украшали неуд самых огромных бриллианта, которые ми когда-нибудь доводилось видеть.

– На самом деле пишущий эти строки с ней не знакомилась. Она заявилась ко мне в квартиру. Я понятия не имела, кто она такая.

Тане потребовалось не меньше минуты, в надежде перелопатить услышанное.

– Значит, вы ухаживали за Уиллом Трейнором.

– Да, до самой его смерти.

В разговоре возникла короткая пауза, когда-никогда у нас над головой раздался шум и мы, не сговариваясь, посмотрели на потолок.

– Мои сыновья, – вздохнула Таня. – У них… другие проблемы с поведением.

– А они… от вашего?..

– Они не от Уилла, неравно ваша милость сие хотели узнать.

В комнате заново отсюда следует тихо. Или почти тихо, так как сверху доносились непрекращающиеся яростные вопли. Раздался звонкий удар – и наступило затишье, молчание под бурей.

– Миссис Хотон-Миллер, – начала я, – это правда? Лили… в сущности станция Уилла Трейнора?

Она воинственно вздернула подбородок:

– Да.

Меня предисловий затрясло, и я поспешила водрузить чашку на стол.

– Не понимаю… Не понимаю, как…

– Все очень просто. Мы с Уиллом встречались на последнем курсе университета. Естественно, я была неравнодушна в него по уши. В него до этого времени были влюблены. Хотя, должна вы сказать, это нельзя было обозвать улицей с односторонним движением. Ну вы понимаете? – Она сдержанно улыбнулась и замолчала, как ожидая от меня комментариев.

Нет, я решительно отказывалась понимать. Как Уилл был в силах не сказать мне, что у него поглощать дочь?! И это в дальнейшем общем того, после что такое? нам пришлось нераздельно пройти!

– Короче, – продолжила Таня, – мы считались дивный парой. Вечеринки, катания на лодке, уик-энды за городом, ну сами знаете. Мы с Уиллом… Мы побывали везде. – Таня рассказывала свою историю так, чисто та уже была свежа в памяти, можно подумать сия юница опять и снова прокручивала ее в голове. – А затем со временем студенческого бала в конце лета ми пришлось уехать, с целью помочь своей подруге Лизе, влипшей в какие-то неприятности, а когда мы вернулась, Уилл сделано ушел. И я принципы не имела куда. Я прождала его, потеряв отсчет времени, все потихоньку стали разъезжаться по домам, и тут к концу какая-то утилитарно незнакомая дева подошла ко мне и сообщила, что Уилл уехал до дому с девицей по имени Стефани Лоудон, которая – кто бы был способным подумать! – издревле положила на него глаз. Сперва моя персона решила, что все сие ложь, так как доверяла Уиллу. Но потом все равно поехала к ее дому и осталась стеречь в машине. И вот, нате вам, в пять утра портун открылась, показался Уилл, а затем они стояли и целовались непосредственно на пороге, ровно им было плевать, что их могут заметить и что впоследствии будет. А когда аз многогрешный вышла из машины и накинулась на Уилла, он даже не потрудился хотя бы из вежливости изготовить вид, якобы ему стыдно. Он вел себя как ни в чем не бывало, в виде пишущий эти строки подняла несть шума с подачи ерунды, а когда моя особа вовсе расстроилась, заявил, что не стоит без толку расходовать эмоции, ибо в любом случае наши связи не могли происходить вечно и после университета автор все равно расстались бы. А затем занятия закончилась, и, положа руку на сердце, я даже почувствовала некоторое облегчение – однако кому приятственно стать известным девушкой, которую бросил Уилл Трейнор? Хотя почувствовать на собственной шкуре всегда сие оказалось весть нелегко, уж слишком отчетливо симпатия оборвал наши отношения, понимаете? В общем, за того, как мы окончили заведение и он начал коптеть в Сити, я написала ему письмище с просьбой посрать куда-нибудь купно выпить, чтобы я, по крайней мере, выяснила, что, чтобы общей сложности святого, случилось, и закрыла тему. Ведь, с моей точки зрения, мы были в корне счастливы. Он не ответил, и тогда моя особа позвонила ему, и он велел своей секретарше не мудрствуя лукаво послать эту… эту открытку, где говорилось, что она приносит домашние извинения, но у Уилла ахти кучный действующий схема и сейчас у него кто в отсутствии на меня времени, но он желает ми лишь наилучшего. Всего наилучшего, – скривилась Таня.

У меня в середине всё-таки оборвалось. Как бы ми ни хотелось ниспроверчь история Тани, в ее словах была убийственная правда. Уилл раз как-то признался, что когда был моложе, то не слишком без обмана обходился с женщинами. («Я вел себя как последняя сволочь», – говорил он.)

– А затем, – продолжила Таня, – два месяца погодя пишущий эти строки обнаружила, что забеременела. И было сделано ультра- после драки кулаками не машут что-либо предпринимать, так как у меня вовек не было нормального цикла и я не сразу поняла, что уже пропустила первые двум задержки. Поэтому ваш покорный слуга решила прекратить ребенка. Но… – Тут она посмотрела на меня и снова, ровно загодя защищаясь, воинственно вздернула подбородок. – Не было никакого смысла ему говорить. Только не после того, что он сказал и сделал.

Мой кофе давнёхонько остыл.

– Не было никакого смысла ему говорить?

– С него сталось бы заявить, что он не желает владеть со мной ни ложки общего. Он наверняка решил бы, что я с умыслом подзалетела, с целью завлечь его в ловушку или типа того.

У меня отвисла челюсть. Пришлось выработать над собой усилие, воеже завесить рот.

– Но вам… вы не кажется, что он имел юриспруденция знать? Миссис Хотон-Миллер, вам не кажется, что, возможно, ему захотелось бы испытать своего ребенка? Невзирая на то, что между вами произошло. – (Таня Хотон-Миллер поставила чашку и посмотрела на меня.) – Ей шестнадцать. Когда симпатия умер, ей было четырнадцать или пятнадцать. Это ужасно большой…

– К этому времени у нас поуже появился Фрэнсис. Он стал для нее отцом. И всегда относился к ней сильно хорошо. Мы были семьей. Мы и сейчас семья.

– Я не понимаю…

– Послушайте, Уилл не заслужил власть закадрить со своей дочерью. – (Эти горькие болтология лже- повисли в обществе нами в застывшем воздухе.) – Он был засранцем. Понятно? Уилл Трейнор был эгоистичным засранцем. – Она нервно убрала упавшую на лицо завиток волос. – Я действительно сносно не знала о том, что с ним произошло. Это стало для меня настоящим шоком. Но, честно признаться, я отнюдь не уверена, что это могло бы как например что-нибудь изменить.

Я была в таком шоке, что не сразу обрела вклад речи.

– Это изменило бы абсолютно все. Для него, – заявила автор этих строк и, поймав недружелюбный мнение Тани Хотон-Миллер, продолжила дрогнувшим голосом: – Уилл наложил на себя руки, вследствие этого который не видел смысла пребывать дальше. Если бы симпатия знал, что у него кушать дочь…

Миссис Хотон-Миллер энергично встала с места:

– Ой, я вы умоляю! Только не надо навешивать на меня уже и это, мисс, как вас там. И я не собираюсь биться комплексом вины за самоубийства сего человека. Вы что, думаете, моя жизнь такая ужак легкая? И кто дал вы резон меня судить?! Если бы на вашу долю выпала как например полть моих проблем… Нет. Уилл Трейнор был ужасным человеком.

– Уилл Трейнор был лучшим из всех, кого ваш покорный слуга знаю.

Она окинула меня пристальным взглядом:

– Да. Возможно, у каждого своя правда.

Мы сверлили наперсник друга глазами, и я подумала, что еще отроду в жизни не чувствовала к кому-то таковский внезапной антипатии. Я встала, чтоб уйти, но тут тишину нарушил до замужества голос:

– Значит, мой папа не подозревал о моем существовании.

Мы резко обернулись и увидели застывшую на пороге Лили. Таня Хотон-Миллер побелела как полотно, но затем взяла себя в руки.

– Лили, я хотела послужить щитом тебя от лишних страданий. Я слишком славно знала Уилла и была не готова вооружить нас обоих в унизительное место просительниц, уговаривающих кого-то забраться с ними в отношения, которых человек, возможно, и не желает. – Она пригладила волосы. – И вообще, из-за бога, не тронь эту свою чудовищную привычку подслушивать! Ты слышишь звон, но не знаешь, где он.

И тут мое терпимость лопнуло. В довершение всего, рано или поздно моя персона направилась к двери, вверху разорался миниатюрный мальчик. После ась? в лестничный перегон полетел пластмассовый грузовичок, тот или иной разбился на мелкие кусочки круглым счетом внизу. Я увидела взволнованное мурло филиппинки, перегнувшейся после перила. И начала проходить по ступенькам.

– Куда твоя милость идешь?

– Прости, Лили. Давай… нуте поговорим в другой раз.

– Но ты однако в такой мере ничто и не рассказала о папе.

– Он не был твоим папой, – вмешалась в разговор Таня Хотон-Миллер. – Фрэнсис ес для тебя столько, как много Уилл никогда бы в жизни не сделал…

– Фрэнсис не мой отец! – рявкнула Лили.

Тем временем наплаву заново раздался смертный грохот, а затем послышался сарафановый голос, дама как бы кричала на незнакомом ми языке. Игрушечный пулемет выпустил в воздух цепочка пластиковых пулек. Таня Хотон-Миллер схватилась за голову:

– Нет, я этого не вынесу. Просто не вынесу!

Лили поймала меня у двери:

– А можно ми остаться у тебя?

– Что?

– В твоей квартире. Я не могу тогда находиться.

– Лили, не думаю…

– Только на одну ночь. Ну пожалуйста!

– Ой, да на здоровье! Пусть возлюбленная поживет у вас праздник или два. Она составит вас прекрасную компанию. – Таня с саркастической улыбкой помахала рукой. – Ведь возлюбленная такая вежливая, услужливая, любящая. О таком человеке в доме позволено всего лишь мечтать! – Лицо Тани окаменело. – А что, давайте представим, как это будет. Вы в курсе, что она пьет? И курит? И что ее отчислили из школы? Она ведь кровь из зубов поставила вам в известность, да? – (Лили стояла со скучающим видом, чисто симпатия поуже мильон в один из дней слышала эту шарманку.) – Она даже не потрудилась взяться на экзамены. Мы сделали для нее все, что было в наших силах. Консультанты, избранные школы, репетиторы. Фрэнсис относится к ней как к родной дочери. А она нетрудно плюет нам в лицо. У моего мужа не откладывая ужас напряженная условия в банке, у мальчиков приманка проблемы, но она про нас и пальцем не пошевелит. И так было всегда.

– А тебе-то чей знать? Меня полжизни воспитывали няни. А когда родились мальчики, ты отослала меня в пансион.

– Мне с вами со всеми было не справиться! Я делала, что могла.

– Ты делала, что хотела: вчинить новую житьё-бытьё с идеальной семьей сделано без меня. – Лили снова-здорово повернулась ко мне. – Ну пожалуйста! Хоть немножечко! Обещаю, что не стану срывать у тебя под ногами. Я буду хорошей.

Конечно, мне следовало заметить «нет». Кто бы сомневался. Но я была смертельно зла на эту женщину. И на секунду ми инда показалось, что я должна вырисоваться от лица Уилла, сделав то, что он сделано не в силах сделать.

– Отлично, – бросила я, повернувшись, и как раз вовремя, поелику мимо мои суп просвистела какая-то строй лего, разлетевшаяся у моих ног на множество ярких кусочков. – Собирай вещи. Жду тебя в машине.


Вторая полть субботы прошла как в тумане. Мы перетащили в мою спальню оставшиеся коробки из гостевой комнаты, которая, перемет представлять дело кладовой, была сейчас предназначена для Лили. Я даже повесила валявшиеся без дела жалюзи, перенесла тама лампу, поставив ее на второй прикроватный столик. Я купила раскладушку, напольную стойку для одежды, новое пуховое одеялишко и набор подушек, а потом я наедине втащили постоянно сие благость на пятый этаж. Лили, похоже, нравилось, что у нее появилась даже какая-то цель, и ее, похоже, ни для каплю не смущал самопроизвольно звезда переезда к практически незнакомому человеку. В тот вечерок автор смотрела, как она разбирала близкие немногочисленные достояние в гостевой комнате, и мне нечаянно получается до ужаса грустно. Боже мой, всего лишь весть горевой малышка был в состоянии условиться заменить широкая нога и комфорт родительского в домашних условиях на походный подвижничество крошечной комнаты для гостей, с раскладушкой и рахитичной вешалкой для одежды!

Я приготовила пасту, своевременно ощущая всю неестественность того, что мне должно изготовлять для кого-то еще, следом наша сестра вкупе посмотрели телевизор, в половине девятого у нее зазвонил телефон, и она попросила принести ей ручку и листок бумаги.

– Вот, – нацарапав какие-то цифры, сказала она, – это мамин мобильный. Ей нужен штукенция твоего телефона и адрес. На случай непредвиденных ситуаций.

И у меня разом мелькнула мысль: а как часто Лили намерена у меня оставаться?


В десять вечера я, целиком обессилев, сообщила Лили, что мне период на боковую. Она сидела по-турецки на диване, смотрела лицо и одновременно выстукивала кому-то доклад на ноутбуке.

– Не засиживайся допоздна, хорошо? – В моих устах сие прозвучало порядком фальшиво, будто ваш покорнейший слуга только лишь строила из себя взрослую.

Но Лили просто прилипла к экрану телевизора.

– Лили?

Она подняла голову, как будто только лишь не долго думая заметила мое присутствие.

– Ой да, положительно забыла тебе сказать. Я была там.

– Где – там?

– На крыше. Когда твоя милость упала. Это я о ту пору вызвала «скорую».

И я как от неба свалился вспомнила ее – эти большие ставни на белеющем в темноте лице.

– Но… но что твоя милость немного погодя делала?

– Я нашла твой адрес. И когда моя мамаша распсиховалась, я решила первоначально изведать о тебе, а потом отправить в рот поговорить. Ну, я увидела сверкание в твоем окне, а потом прикинула, что можно возвыситься ввысь по пожарной лестнице и просто подождать. Но когда твоя милость вышла на крышу и принялась валять дурака на самом краю, я подумала, что если по малой мере что-нибудь тебе скажу, то напугаю тебя до мокрых штанов.

– И поэтому твоя милость сказала.

– Угу. Хотя ваш покорный слуга не хотела. Я реально решила, что убила тебя. – Она расхохоталась истерическим смехом.

С минуту ты да я обе молчали.

– Все считают, что я собиралась сигануть с крыши.

– Неужели? – нелицеприятно повернулась ко мне Лили.

– Ага.

Она на секунду задумалась.

– Из-за того, что случилось с моим папой?

– Да.

– А ты по нему скучаешь?

– Каждый ничей день.

Лили притихла, а потом врасплох спросила:

– А когда у тебя последующий выходной?

– В воскресенье, – ответила я, пытаясь составиться с мыслями.

– А мы можем вмазать в твой родственный город?

– Ты что, хочешь потянуться в Стортфолд?

– Я хочу увидеть, где он жил.

Глава 8

Я не стала предуведомлять папу о нашем приезде. Так как не вполне представляла себе, что скажу домашним. Я остановила машину, но еще с минуту продолжала мотать срок на месте. Лили прильнула к окну, и я беспричинно с пронзительной остротой осознала всю убогость нашего маленького на хазе по сравнению с особняком ее родителей. Когда автор этих строк сказала Лили, что мама мамой клянусь захочет перестать нас на ланч, девча настояла на том, дай тебе сметь цветы, но мое внушение дать на лапу на ближайшей заправке гвоздики симпатия встретила в штыки, ежели и дары флоры предназначались для людей, которых возлюбленная в жизни не видела.

Мне пришлось двинуть в супермаркет на другом конце Стортфолда, и там Лили выбрала огромный, перебинтованный бантом перегар из фрезий, пионов и лютиков, за который, естественно, заплатила я.

– Посиди сей поры тут, – остановила моя персона Лили, уже собравшуюся было вылезти из машины. – Сперва ми полагается им что-то по поводу тебя объяснить.

– Но…

– Положись на меня. Давай дадим им срок очухаться.

Я прошла по дорожке от махонький садик и постучала в дверь. Я услышала доносившееся из гостиной невнятное бормотанье телевизора и представила, как дедушка в своем кресле тяжело следит за скачками, шевеля губами в такт стука копыт. Звуки и образы родного дома. Я вспомнила о долгих месяцах, которые провела на чужбине, сомневаясь в том, что меня примут обратно, и стараясь не думать, вона это – опять-таки отшагать по знакомой дорожке, найтись в кольце маминых рук, пахнувших кондиционером для белья, прослышать папенькин зычный смех.

Папа открыл дверь, и у него от удивления шары полезли на лоб.

– Лу! А мы тебя не ждали!.. Разве я тебя ждали? – Шагнув вперед, он заключил меня в медвежьи объятия. И я одновременно почувствовала себя вернувшейся блудной дочерью.

– Привет, па.

Он остался торчать на ступеньке с вытянутой рукой. Из коридора потянуло жареным цыпленком.

– Ну так как, может, зайдешь или нам организовать тучник напрямую на крыльце?

– Да, но сперва ми требуется тебе малость сказать.

– Ты потеряла работу.

– Нет, я не теряла своей…

– Ты наколола пока что одно тату.

– Откуда твоя милость узнал про тату?

– Я твой отец. И знаю все, дьявол возьми, что сделала твоя милость или твоя сеструха с тех пор, как вы вышли из младенческого возраста. – Он наклонился ко мне рядом и прошептал: – А вот твоя мама никогда бы не позволила ми задрапировать себя наколкой.

– Нет, папа. Я не наколола сызнова одно тату. – Я набрала в грудь более воздуха. – Я… мы привезла с собой дочку Уилла.

Папа ошалело уставился на меня. У него за спиной возникла мама, в своем неизменном переднике.

– Лу! – Поймав папашин взгляд, она тотчас же всполошилась. – Что? Что случилось?

– Она говорит, что приехала с дочкой Уилла.

– С кем с кем возлюбленная приехала?! – ахнула мама.

Папа неожиданно прямо побледнел и, нащупав за спиной батарею, срочно ухватился за нее.

– Ну что еще? – рассердилась я. – Что случилось?

– Ты же… не хочешь сказать, что… выносила… э-э-э… его ребеночка?

Я скорчила страшную рожу:

– Она в машине. Ей шестнадцать.

– Ох, слава богу! Ох, Джози, признание богу! В наше времена всякое бывает… Никогда не знаешь… – Наконец гора взял себя в руки. – Дочка Уилла, говоришь? Ты никогда не рассказывала о…

– Я не знала. Никто не знал.

Мама попыталась посмотреть ради папиного плеча в мою машину, а сидевшая после этого Лили заботливо делала вид, мнимый не знает, что речь согласен о ней.

– Ну, тогда приглашай ее в дом, – сказала мама, прижав щипанцы к шее. – У нас теперича цыпленок полностью приличного размера. Хватит на всех, ежели ваш покорнейший слуга добавлю вновь картошки. – Она растерянно покачала головой. – Нет, надо же, дочка Уилла! Боже мой, Лу! От тебя подлинно допускается предчувствовать ась? угодно. – Она наклонилась вперед, с тем помахать рукой Лили, та неуверенно помахала в ответ. – Иди сюда, дорогая!

Папа приветственно поднял руку, а затем насилу-насилу слышно спросил:

– Мистер Трейнор знает?

– Пока нет.

– Ну-с, а что дальше у нас еще? – потерев грудь, спросил папа.

– Ты о чем?

– Это ты ми должна сказать. Я имею в виду, без участия прыжков с крыши и возвращения потерянных детей. Надеюсь, ты не поступила в цирк, не усыновила ребенка из Казахстана или типа того?

– Папа, клянусь, тут моя пизда чиста. По крайней мере, пока.

– Что ж, и на том спасибо. А который час? Я не отказался бы выпить.


– Лили, в какой школе твоя милость учишься?

– В небольшом пансионе в Шропшире. Вряд ли о нем кто-либо рано или поздно слышал. Там в основном дебилы-аристократы и представители побочных ветвей румынской королевской семьи.

Мы всемером теснились за обеденным столом в гостиной, вдобавок шестеро из нас ретиво молились в душе, с целью никому не приспичило в туалет, так как тогда придется выясняться и двигать столик ближе к дивану.

– Пансион, значит? Буфеты, полночные вечеринка и все такое? Зуб даю, это клево.

– Не совсем. Они закрыли стойка в прошлом году, поелику почто многие девочки заработали нервную анорексию [8] и, съев «Сникерс», например, с умыслом вызывали у себя рвоту.

– Мама Лили живет в Сент-Джонс-Вуде, – сообщила я. – Лили побудет со мной парочку дней, чтобы… Чтобы ближе нанять с родственниками… с другой стороны.

– В нашем городе живет ранее не одно племя Трейноров, – сказала мама.

– Правда? – заинтересовалась Лили. – А вы их знаете?

– Не то чтобы… – замялась мама.

– А какой у них дом?

– Ну, о таких вещах выгодно отличается пытать Лу. – Мамино образина моментально окаменело. – Это Лу у нас проводила там… по сию пору свое время.

Лили открыто ждала продолжения. Папа вопрошающе взглянул на маму:

– Я работаю с мистером Трейнором, управляющим замком.

– Дедушка! – воскликнул старый и рассмеялся.

Лили посмотрела на него, далее на меня. Я ответила ей ободряющей улыбкой.

– Все верно, дедуля, – сказала мама. – Он приходится Лили дедушкой. Совсем как ты – Лу. Кому единаче картошки?

– Дедушка, – с довольным видом вполголоса повторила Лили.

– Мы позвоним им и… по сию пору расскажем, – предложила я. – Если хочешь, не возбраняется на обратном пути оставить позади мимо их дома. Чтобы твоя милость даже краем бельма на него взглянула.

Пока автор обменивались мнениями, моя сестра сидела молча. Лили усадили поблизости с Томом в слабой надежде на то, что это его дисциплинирует, добро бы определённый риск, что он заведет беседа о паразитах в заднем проходе, все же имелся. Трина любовно следила за Лили. Сестра оказалась сильнее подозрительной, чем мои родители, поверившие во все то, что я им выдала на голубом глазу. И в конце концов задала ми однако те вопросы, что, как запертая птица, стучали у меня в мозгу. Откуда моя особа узнала, что она та, за кого себя выдает? Что ей было надо? И наконец, с чего сие вдруг, про просто-напросто святого, родная матерь захотела, чтоб девчура осталась со мной?

– И как долго симпатия у тебя пробудет? – насилу-насилу слышно спросила Трина, на срок понтифекс распинался по поводу работ с зазеленевшим дубом.

– Мы это до этого времени не обсуждали.

Трина состроила гримасу, красноречивей любых слов говорившую, что я форменная идиотка, но ее сие нимало не удивляет.

– Трин, она переночевала у меня общем неудовлетворительно раза. И она до сей времени решительно юная.

– Вот и я о том же. А что твоя милость суммарно понимаешь в воспитании детей?

– Она уже не ребенок.

– Она хуже, чем ребенок. Подростки – что твои карапузы, токмо с переизбытком гормонов. Считают себя хватает взрослыми, дабы свершать то, что им заблагорассудится, а здравого смысла – чуть. Она могла вляпаться в самые неравные неприятности. Поверить не могу, что ты затеяла эту авантюру.

Я передала сестре соусник:

– Привет, Лу. Ты молодец, что держишь мантия пистолетом. Поздравляю, что сумела испить горькую чашу оный панический инцидент. Мне очень премило тебя видеть.

Трина вернула ми солонку и едва слышно сказала:

– Понимаешь, тебе с этим не справиться, так же как… – И тут ее альт затих.

– Так же как с чем?

– Со своей депрессией.

– Нет у меня дрянной депрессии! – огрызнулась я. – Трина, я не в депрессии. Повторяю до настоящий поры раз в год по обещанию для дураков: я не бросалась внизу с крыши дома.

– Ты уже давным-давно хозяйка на себя не похожа. И случилось сие несравненно раньше, чем вся буква инцидент с Уиллом.

– Ну что ми до сей времени сделать, дай тебе тебя убедить? Перекувырнуться? Я нашла работу. Хожу на физиотерапию стереть стегно и на занятия пакетный психотерапии засунуть себя мозги. По-моему, я очень ажно на ять справляюсь. – Я поняла, что все за столом меня стараясь отнюдь не выпустить ни слова слушают. – Ой, я отнюдь забыла самое главное. Лили была там. Она видела, как я упала. Оказывается, это она вызвала «скорую». – (Теперь ко мне были прикованы видение всех членов моей семьи.) – Я… не нарочно прыгнула с крыши. Да-да. Она видела, как я упала. И вызвала «скорую»… Лили, я как раз объясняю своей сестре. Ведь твоя милость была там, когда-когда ваш покорный слуга упала, так? Теперь верите? Я говорила вам, что слышала девчоночий голос. Я еще не совсем сошла с ума. На самом деле возлюбленная целое видела. Я поскользнулась, так?

Лили, продолжая жевать, оторвала ставни от тарелки. Как только наша сестра сели за стол, она только и делала, что уписывала еду за обе щеки.

– Угу. Она стопудово не пыталась кончить с собой.

Папа с мамой переглянулись и посмотрели на меня. Мама облегченно вздохнула, неощутительно перекрестилась и улыбнулась мне. Сестра удивленно вздернула брови, что с ее стороны было баш на баш тому, дабы отправить ми близкие извинения. У меня аж маленько поднялось настроение.

– Угу. Она просто в некоторой степени выкрикивала в небо. – Лили натянуто взмахнула вилкой. – Потому аюшки? была пьяная в стельку.

В комнате повисло неловкое молчание.

– О-о-о… – протянул папа. – Ну тогда все…

– Все хорошо, – закончила за него мама.

– Цыпленок прямо объедение, – сказала Лили. – А можно вновь кусочек?


Мы остались до вечера, более или менее потому, что каждый раз, как я вскакивала, дабы распрощаться, маменька впихивала в нас очередную порцию еды, а отчасти потому, что Лили болтала с моими домашними, и это каким-то образом помогало разрядить обстановку. А когда солнопек следовательно гнуться к горизонту, мы с папой уселись в садике спереди у себя на два шезлонга, которые каким-то по мановению волшебной палочки умудрились совсем не сгнить за прошлую зиму. Правда, мы с папой все же решили не рисковать и без нужды дополнительный крат не шевелиться.

– А ты знаешь, что твоя милосердная сестра читает книгу «Женщина-евнух» [9] и какое-то мерзость под названием «Женская спальня» или вроде того? Она утверждает, что твоя мать – это классический прототип угнетенной женщины, а тот факт, что мама с этим не согласна, – еще одно аттестат ее угнетения. Трина пытается внушить маму, что я вынужден учиться стряпней и уборкой, ну и вообще, утверждает, якобы автор какой-то чертов дикий человек. Но когда моя персона осмеливаюсь ей возразить, она начинает говорить, ради аз многогрешный «ограничил приманка привилегии». Ограничил приманка привилегии! А я сказал ей, что я бы с радостью, если бы знал, куда как ее родительница их засунула.

– А у мамы, похоже, все отлично, – заметила я.

Я отхлебнула чая и, услышав, что мама моет посуду, почувствовала безболезненный насмешка совести.

Папа понуро отвернулся:

– Она уже три недели не брила ноги. Три недели, Лу! Положа руку на сердце, у меня дрожь по спине ползут, если ваш покорнейший слуга в постели на беду до них дотрагиваюсь. Я уже двум ночи сряду сплю на диване. Лу, я одного не могу понять. Почему человек не способны ограничиваться тем, что у них есть? Ведь твоя матерь была довольна, а значит, и я тоже. Каждый из нас с удовольствием знает, в чем состоит его роль. Я тот, кому пристало кто наделен волосатые ноги. Она та, кому по ноге резиновые перчатки. Все проще пареной репы.

В глубине садика Лили учила Тома подделывать птичьи голоса с помощью великий писатель земли русской травинки. Том держал травинку большими пальцами, но недостающие хорошо передних зуба безусловно препятствовали процессу образования звука, отчего Том только фыркал и брызгал слюной.

Мы с папой сидели в уютном молчании и слушали, как дети визгливыми криками подражают голосам птиц, дедка самую малость сиротливо насвистывает себя под нос, а соседская выжлец горько скулит под закрытой дверью. И я против всякого чаяния поняла, какое сие счастье – в который раз очутиться дома.

– А как там поживает мистер Трейнор?

– О-о-о… Великолепно. Представляешь, он снова собирается останавливаться отцом!

Памятуя о плачевном состоянии шезлонгов, я осторожно повернулась к папе лицом:

– Да неужели?!

– Но это не миссис Трейнор… Она переехала мгновенно после… ну, ты понимаешь. Он теперь с рыжеволосой женщиной. Ох, запамятовал, как ее зовут.

– Делла, – подсказала я.

– Ага. Она самая. Похоже, они знакомы сейчас бог давно, но, мне кажется, ее беременность для обоих стала неожиданностью. – Папа открыл очередную банку пива. – Теперь спирт хоть выглядит бодрее. По-моему, для него сие как подарок – почерпнуть нового сына или дочь. Будет на что отвлечься.

В глубине души ми желательно его осудить. Но я отличный понимала, что после просто-напросто того, что произошло, мистеру Трейнору надобно на худой конец какое-то светлое клякса в жизни. Чтобы кто хочешь ценой выходить из трясины горя.

Они все вновь сообща лишь по вине меня , не раз говорил ми Уилл.

– А как, по-твоему, он отнесется к Лили?

– Понятия не имею, солнышко, – ответил батяня и, крошку подумав, добавил: – Полагаю, он будет счастлив. Ведь приближенно спирт кажется получит частицу своего сына.

– А как насчет госпожа Трейнор?

– Не знаю, солнышко. Я вообще принципы не имею, где она не откладывая живет.

– Лили… ужас головоломный ребенок.

Папа разразился веселым смехом:

– Чья бы кормилица мычала! Вы с Триной нас с матерью легко с ума сводили своими поздними гулянками, парнями и любовными трагедиями. Так что тебе хорэ даже если благодатно познать до этого времени на собственной шкуре. – Папа отхлебнул пива и снова засмеялся. – Это хорошие новости, дорогая. Я рад, что тебе не придется загорать одной в пустой квартире.

Травинка Томми издала что-нибудь похожее на птичий крик. Лицо мальчика просветлело, и он ткнул травинкой в небо. Мы с папой ободрительно подняли старшие пальцы.

– Па! – (Он молча повернулся ко мне.) – Ты ведь знаешь, что у меня постоянно прекрасно, да?

– Знаю, дорогая. – Он дружески толкнул меня плечом. – Но ты, конечно, понимаешь, что это моя работа – беспокоиться за тебя. И я буду бунтовать за тебя до тех пор, ноне не смогу собственными силами повыситься со стула. – Он опасливо покосился на шезлонг. – Что может выдаться куда как раньше, чем мне хотелось бы.

Мы уехали вскоре до пяти. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Трина – единственная из всей нашей семьи, кто не помахал нам вслед. Она стояла со сложенными на груди руками и, неестественно вытянув шею, провожала нас глазами.


Мы вернулись домой, и Лили приёмом исчезла на крыше. Я там не была со времени того несчастного случая, убедив себя, что весной пусть даже не стоит и пытаться, что пожарная автолестница скользкая задним числом дождя, что вид мертвых растений в горшках пробудит во мне ощущение вины, но, положа руку на сердце, причинность была в банальном страхе. При одной мысли о том, что надо взлететь на крышу, у меня начинало трепыхаться сердце; я сразу вспоминала, как уходила из-под ног земля, ровно черт-те где выдернул из-под меня коврик.

Увидев, что Лили лезет на пожарную лестницу из окна в коридоре, я крикнула ей вслед, что жду ее назад вследствие двадцать минут. Но прошло сделано двадцать отлично минут, и я начатки беспокоиться. Я выглянула в окно, чтоб окликнуть Лили, но в ответ услышала только что нудный гук транспорта. Через тридцатка пятерка минут я, чертыхаясь, полезла на пожарную лестницу.

Было хватит жарко, и битумное облепление крыши просто-напросто плавилось. Снизу доносились звуки и запахи ленивого воскресного вечера: тарахтение редких машин, суинг из распахнутых окон, неумолкаемый околачивающихся на углу юнцов, духи жарящегося на углях мяса. Лили сидела на перевернутом цветочном горшке и смотрела на город. А я стояла, прислонившись задом к баку для воды, не в силах одолеть приступы паники, нет-нет да и Лили тревожно перегибалась от край.

Нет, мне явно не стоило семо подниматься. Крыша качалась под ногами, можно подумать шканцы корабля. Тогда моя персона пробралась к заржавевшей железной скамье и тяжело опустилась на нее. Мое тело сохранило кэш о том, вона это – бездействовать на карнизе, а еще о том, как бесконечно мала дистанция огромного размера в среде основательностью материального решетка и зыбкостью нашего существования, как легко нассать ликвидация всему, что измеряется самыми мелкими единицами физических величин, таких как граммы, миллиметры и градусы, и от осознания сего факта волоски у меня на руках встали дыбом, а по загривку потекла тонкая струйка пота.

– Лили, не могла бы твоя милость спуститься вниз?

– Все твои растения засохли. – Она повернулась ко мне и принялась порывать пожухлые листья с засохшего стебля.

– Естественно. Я не была тогда сделано порядком месяцев.

– Ты очень непохвально сделала, что загубила растения. Это жестоко.

Я бросила на нее проницательный взгляд, решив, что она, наверное, шутит, но, похоже, Лили говорила в корне серьезно. Она отломала веточку и принялась учить высохшую сердцевину. Затем сызнова посмотрела на город внизу:

– А как ты познакомилась с моим папой?

Я ухватилась за угол бака для воды, пытаясь смирить дрожь.

– Подала заявление, предложив близкие обслуживание в качестве сиделки. И меня взяли.

– Несмотря на то, что у тебя не было неважнецкий медицинской подготовки?

– Да.

Лили отшвырнула сухую ветку и задумалась. Затем встала, прошла в дальний развязка террасы и застыла там, скрестив на груди цыпки и расставив ноги, ни больше ни меньше как амазонка, всего лишь ужас тщедушная.

– Он был красивым, да?

Земля заново стала пускаться в путь у меня из-под ног. Нет, период спешно пасть вниз.

– Лили, все. Я больше не могу на этом месте оставаться.

– А тебе что, всерьёз страшно?

– Просто ваш покорный слуга всерьёз хочу вниз. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня, склонив голову, словно не могла решить, как лучше поступить. Шагнула к краю крыши и подняла ногу, вдобавок приближенно медленно, что я успела компенсироваться холодным потом. Затем повернулась ко мне, ухмыльнулась, сунула в зубы сигарету и направилась к пожарной лестнице.

– Не валяй дурака! Ты наверняка более не свалишься. Снаряд в одну воронку двукратно не падает.

– Угу. И тем не менее не стоит изведывать судьбу.

Несколько минут спустя, при случае аз многогрешный в конце концов сумела побеждать себя в руки, мы преодолели двоечка марша шаткой пожарной лестницы. А возле окна в коридор ваш покорный слуга против всякого чаяния поняла, что у меня не осталось сил, и тяжело опустилась на ступеньку.

Лили сделала старшие глаза, но продолжала упорно ждать. А когда до нее к концу дошло, что я не могу пошевелиться, уселась на ступеньку около со мной. На самом деле автор сих строк спустились всего лишь на десять футов, но теперь, если из окна проглядывался мои коридор, а по бокам были перила, я поняла, что ко мне вернулась гений естественно дышать.

– Я знаю, что тебе поможет. – Лили сунула ми под нос свою самокрутку.

– Ты что, достижимо хочешь, воеже автор этих строк обкурилась? На такой высоте? Надеюсь, ты не забыла, что я поуже некогда падала с крыши?

– Это поможет тебе расслабиться, – сказала Лили, а когда ваш покорный слуга не зная страха отвергла ее предложение, добавила: – Ой, да добре тебе. Ты что, самый точный засранец во всем Лондоне?

– Я вовсе не из Лондона.

Оглядываясь назад, я сама себя удивлялась. Это ж надо, мной манипулировала какая-то малолетка! Но Лили была похожа на тех положительно крутых девчонок из моего класса, на которых ми спокон века желательно содеять впечатление. Поэтому, в навечерие нежели возлюбленная успела растворить рот, я взяла у нее косячок, нерешительно затянулась и постаралась не закашляться, если у меня запершило в горле.

– Так или иначе, тебе токмо шестнадцать, – пробормотала я. – Ты не должна сего делать.

Лили перегнулась чрез перила:

– А ты чувствовала к нему физическое влечение?

– К кому? К твоему папе? Поначалу нет.

– Потому почто некто был в инвалидном кресле?

Потому сколько дьявол был похож на Дэниела Дэй-Льюиса [10] в фильме «Моя левая нога» и пугал меня до мокрых штанов , хотела пишущий эти строки сказать, но было инерция погружаться в подробности.

– Нет. Его инвалидное креслице волновало меня в последнюю очередь. Он мне не понравился, вследствие этого что… возлюбленный был ахти сердитым. И агрессивным. Вряд ли позволительно преисполниться физическое тяготение к такому человеку.

– А я на него похожа? Я нашла его карточка в поисковике, но не могу сказать.

– Немного. Цвет волос. Возможно, глаза.

– Мама сказала, что он был в действительности красивым. Поэтому и стал настоящим засранцем. Ну, может, не только поэтому. – Лили повернулась ко мне. – Когда ваш покорнейший слуга действую ей на нервы, она всегда жалуется, что я нисколько как он. «Боже мой, ты совсем как Уилл Трейнор!» Она завсегда говорила «Уилл Трейнор». И никогда – «твой отец». Она хотела, дабы Урод был моим отцом, хотя бы и ежу понятно, что он ми никто. Похоже, ей кажется, что если возлюбленная довольно непрерывно твердить, что мы одна семья, то все что-то около и будет.

Я сделала сызнова одну затяжку, и меня внезапно повело. Если не считать того вечера в баре в Париже, рано или поздно пишущий эти строки всецело отключилась, я тысячу планирование не курила травку. Я почувствовала сейша менструация к голове, но не поняла, ладно сие или нет.

– Знаешь, я словила бы максимальный кайф, если бы знала наверняка, что совершенно определённо не навернусь с этой чертовой лестницы.

Лили забрала у меня косячок:

– Блин, Луиза! Почему бы тебе маленечко не развлечься? – Она сделала глубокую затяжку и откинула обратно голову. – А он говорил тебе, что чувствует? Чувствует на самом деле.

Она снова затянулась и передала самокрутку мне. Травка на нее, кажется, общо не действовала.

– Да.

– А вы ссорились?

– Всю дорогу. Но и смеялись тоже.

– А он был в тебя влюблен?

– Влюблен в меня? Сомневаюсь, что здесь кстати вокабула «влюблен».

Я молча шевелила губами, пытаясь встретить нужные слова, которых не было. Ну как объяснить этой девочке, кем были товарищ для друга я с Уиллом? Что я сумела вызнать его хоть лучше, чем знала саму себя? И что шишка на ровном месте на свете не понимал и не будет сознавать меня так, как он? Разве возлюбленная может уж на что на секунду представить, что для меня утерять Уилла было аутентично ранению в самое сердце, напоминающему о себе ноющей болью; пустоте, которую моя особа не в силах заполнить?

Лили уставилась на меня во все глаза.

– Он был в тебя влюблен! Мой папа безошибочно был в тебя влюблен, – захихикала она.

Это было этак глупо, да и само обещание столько несообразно употребительно к тому, что действительно происходило среди мной и Уиллом, что я, самоё того не желая, равным образом захихикала.

– Папа тебя хотел. Умереть не встать! – Она судорожно вздохнула и повернулась ко мне. – Боже мой! Ведь твоя милость могла состоять МОЕЙ МАЧЕХОЙ.

Мы посмотрели корешок на друга в притворном ужасе, и это ее заявка негаданно превратилось в непреложный факт, ставший самой забавной вещью, которую да мы со тобой придет час слышали. Я чувствовала, что меня душит смех. Смех, от которого на глаза наворачиваются вой и трясутся плечи. Я хохотала до колик в животе. Стоило ми отнестись на Лили, как я заходилась в новом приступе истерического смеха. Я полностью отдалась этому безудержному веселью, как-никак ми ранее давным-давно не было что-то около смешно.

– А вы занимались сексом?

И этот ее дело враз целое испортил.

– Ну хватит! Наш разговор становится странным.

Лили скорчила рожицу:

– Ваши взаимоотношения в свой черед кажутся странными.

– Вовсе нет. Они… Они…

Неожиданно автор этих строк поняла, что это ранее перебор. Крыша, расспросы, косячок, записки об Уилле. Мы с Лили как заклинаниями соткали из воздуха его образ. И я опять-таки увидела его улыбку, почувствовала его моська неподалёку со своим, хоть вовсе не была уверена, что действительно сего хочу. Я слегка опустила голову, выбрала для себя точку на террасе на крыше и уставилась на нее вследствие раздвинутые колени. Дыши! – молчаливо велела автор этих строк себе.

– Луиза?

– Что?

– Скажи, а он ввек планировал отдать концы в то самое место? В «Дигнитас»?

Я кивнула. Мысленно повторила название, пытаясь задушить подступ растущей паники. Вдох. Выдох. Просто дыши.

– А ты пыталась его отговорить?

– Уилл был… упрямым.

– Вы ссорились ради этого?

– До самого последнего дня, – на свет не глядел бы сглотнула я.

До последнего дня . Почему мы где-то сказала? Я закрыла глаза.

А когда снова-здорово их открыла, то обнаружила, что Лили за мной наблюдает.

– А ты была с ним, в отдельных случаях симпатия умер?

Наши тараньки встретились. Подростки такие жестокие, подумала я. Для них не существует границ дозволенного. И они нисколько не боятся.

По глазам Лили ваш покорный слуга поняла, что она готовится предложить текущий вопрос. Но, возможно, она была не такой храброй, как мне казалось.

– Ну а когда твоя милость собираешься растрепать обо мне его родителям? – в конечном счете спросила она.

У меня закружилась голова.

– На этой неделе. Позвоню на этой неделе.

Она кивнула и поспешно отвернулась, чтоб аз многогрешный не видела выражения ее лица. Медленно вдохнула дым. А потом срыву швырнула косячок посредь ступеньками пожарной лестницы и, не оглядываясь, влезла сквозь иллюминатор в квартиру. Подождав, временно обрезки не перестанут дрожать, я последовала за Лили.

Глава 9

Я позвонила во вторник в обеденное время, если по причине однодневной совместной забастовки французских и немецких авиадиспетчеров коктейль-бар фактически опустел. Дождавшись, нонче Рич отправится к оптовикам, я вышла в зону ожидания за последним женским туалетом, пред таможней, и нашла в телефоне номер, какой эдак и не решилась стереть.

После трех-четырех длинных гудков у меня возникло непреодолимое корыстолюбие сделать все возможное на кнопку «Сброс». Но затем мы услышала дельный глас и узнала знакомую манеру есть гласные.

– Алло?

– Мистер Трейнор? Это… Лу.

– Лу?

– Луиза Кларк.

Короткое молчание. Я буквально слышала, как при одном токмо упоминании мои имени на него камнепадом обрушиваются воспоминания, и, как ни странно, почувствовала себя виноватой. Последний крат моя персона видела его на похоронах Уилла. Раньше времени постаревший мужчина, точь в точь давленный горем.

– Луиза. Ну… Боже мой! Это… Как поживаете?

Я немного посторонилась, пропустив Вайолет с ее тележкой. Вайолет кивнула и, поправив свободной рукой лилово-голубой тюрбан, наградила меня понимающей улыбкой. Я заметила, что ногти у нее разрисованы миниатюрными английскими флагами.

– Очень хорошо. А вы?

– О-о-о, знаете ли… На самом деле также куда хорошо. Со времени нашей последней встречи конъюнктура капелька изменились, но это все… ваша сестра понимаете…

Он на время утратил свое привычное добродушие, и я одновременно растерялась. Сделав сильный вдох, я продолжила:

– Мистер Трейнор, я звоню вас потому, что мне потребно с вами строго поговорить.

– Мне казалось, Майкл Лоулер уладил однако финансовые вопросы. – Тон его голоса еле-еле много изменился.

– Речь окончательно не о деньгах. – Я закрыла глаза. – Мистер Трейнор, новобрачный ко мне пришел посетитель, и мне кажется, вам не мешало бы с ним встретиться.

Какая-то девушка стукнула меня по ноге чемоданом на колесиках и пробормотала извинения. Я убрала ногу и отвернулась.

– Мне очень хитроумно сие сделать, но я хочу произнести вы одну вещь. У Уилла осталась дочь. Она нагрянула ко мне как гром промежду ясного неба, и ей не терпится с вами встретиться. – (Длинная пауза.) – Мистер Трейнор?

– Простите. Не могли бы ваша милость сделать снова то, что сейчас сказали?

– У Уилла осталась дочь. Он этого не знал. Ее мать – старуха университетская подружка Уилла, которая в свое срок взяла на себя мужество не ставить его в известность. Его дочь вышла на меня, и теперь симпатия беда хочет завести знакомство с вами. Ей шестнадцать. Ее зовут Лили.

– Лили?

– Да. Я говорила с ее матерью, и та, похоже, не врет. Женщина по фамилии Миллер. Таня Миллер.

– Я… Я не помню ее. Но у Уилла была чертова несметное число подружек. – И снова длинная пауза. Когда мистер Трейнор заговорил, его голос звучал чуть-чуть надтреснуто: – Значит, у Уилла осталась дочь.

– Да. Ваша внучка.

– Вы… вас воистину считаете, что она его дочь?

– Я видела ее родимая и своими ушами слышала все, что та говорила об Уилле, и да, я действительно считаю, что Лили его дочь.

– Ох! Господи господи мой!

Я услышала чей-то заоблачный голос:

– Стивен? Стивен? Ты в порядке?

И опять молчание.

– Мистер Трейнор?

– Извините. Это просто… Я немного…

Я приложила руку ко лбу:

– Понимаю, для вас сие самый непритворный шок. Простите. Но я не знала, как получше вас сие преподнести. Мне не хотелось бы вона приблизительно выясняться в вашем доме, если…

– Нет-нет, не извиняйтесь. Чудесные новости! Потрясающие новости! Надо же, внучка!

– Что происходит? Почему твоя милость сидишь в такой странной позе? – Голос человека на заднем фоне звучал озабоченно.

Я поняла, что мистер Тренор прикрыл светофон рукой:

– Со мной весь в порядке, дорогая. Правда. Через минуту я… тебе постоянно объясню.

И снова возбужденное перешептывание. После что-что мистер Трейнор возвратился к прерванному разговору, но теперь в его голосе безоговорочно проскальзывали нотки сомнения:

– Луиза?

– Да?

– А вы вполне уверены? Я хочу сказать, что это как-то…

– На все сто, мистер Трейнор. И буду счастлива вы однако объяснить. Ей шестнадцать, и она полна жизни, и она… ну, она горит желанием разузнать поболее о семье, о существовании которой и не подозревала.

– Господи боженька мой! Боже мой… Луиза?

– Я еще здесь.

И когда симпатия заново заговорил, я почувствовала, что глаза у меня против всякого чаяния наполнились слезами.

– А как… как мне с ней встретиться? Как нам организовать встречь с… Лили?


Мы отправились тама в следующую субботу. Лили боялась мчаться одна, хоть бы торчмя об этом не говорила. Она просто заявила, что будет лучше, буде пишущий эти строки самоё совершенно скажу мистеру Трейнору, так как «старикам полегче встретить повальный язык».

Мы ехали в угнетающей тишине. От волнения, что придется опять-таки выйти за пределы преддверие на флэту Трейноров, меня пусть даже зачаток подташнивать, пусть бы автор этих строк не могла вбить сие своей пассажирке. Лили непреклонно молчала.

А он тебе поверил?

Да, ответила моя персона Лили. Полагаю, что да. Хотя полноте смышлено с ее стороны расслабнуть убиение на генетический тест, ради разнести целое сомнения.

Он сам попросил о встрече со мной или это твоя идея?

Но я не помнила. После разговора с мистером Трейнором у меня стоял томан в голове.

А что, ежели моя особа обману его ожидания?

Я сомневалась, что он ожидает различить в некоторой степени такое особенное. Ведь симпатия лишь только три дня отступать обнаружил, что у него вкушать внучка.

Лили объявилась у меня в пятницу вечером, хоть бы ваш покорный слуга ждала ее всего-навсего в субботу утром, но она сказала, что мама на нее не по-детски наехала, а Урод Фрэнсис заявил, что ей века время повзрослеть. «И это говорит человек, у которого целая каморка отведена под игрушечную железную дорогу», – чванливо фыркнула Лили.

Я сказала, что она может задерживаться у меня сколько стоит угодно, но при следующих условиях: а) мы получу вещественное доказательство от ее мамы, что она в курсе ее местонахождения; б) симпатия не будет без просыпа спиртное; в) симпатия не будет перхать в доме. Это означало, что, ноне автор принимала душ, она просто отправлялась в магазинчик Самира сквозь поди и болтала с ним, за разговором успевая выжить сигаретку-другую. Но я решила не придираться по пустякам. Таня Хотон-Миллер около двадцать минут жаловалась ми по телефону на свою невыносимую жизнь, в частности на совершенно невыносимую Лили, поэтому цифра раза все подряд повторила, что мне не стоит заниматься Лили на флэт текстуально вследствие мешок восемь часов, и закончила щебетанье всего-навсего тогда, когда-когда откуда-то на донесся ужасающий грохот, означающий, что дела приняли откровенно безрадостный оборот. Я ошеломленно держала в руке замолчавший телефон, прислушиваясь, как Лили гремит чем-то на моей маленькой кухне, а незнакомая маком заставляет сотрясаться немногочисленные предметы обстановки гостиной.

Ну ладно, Уилл, внутренне обратилась пишущий эти строки к нему . Если твоя милость поистине хотел, с целью у меня началась новая жизнь, тебе сие удалось.


На следующий с утра до ночи пишущий эти строки вошла в гостевую комнату расшевелить Лили и обнаружила, что она совсем не спит, а сидит, обхватив коленки рукой, и курит в открытое окно. На кровати высилась холм одежды, предлогом Лили перемерила кучу нарядов и все забраковала.

Она сердито зыркнула на меня, можно подумать предупреждая, дабы мы не смела шиш говорить. Перед глазами тотчас же возник образ-складень Уилла, тот или другой сидит, отвернувшись от окна, в своем инвалидном кресле, а взгляд его пленение ярости и боли, и у меня перехватило дыхание.

– Мы выезжаем после полчаса, – сказала я.


Мы въехали на окраину Стортфолда подле одиннадцати. Узенькие улочки города были запружены группами туристов – тютелька в тютельку стаи птиц в ярком оперении, – не зная зачем бродивших, с путеводителями и мороженым в руках, мимо дансинг и сувенирных лавок, где торговали тарелками с изображением замка и календарями, которые по приезде к себе будут хоть умри похоронены в дальнем углу ящиков комода. Я медленно проехала мимо замка в длинном хвосте экскурсионных автобусов, удивляясь экипировке туристов, не меняющейся из года в год и состоящей из непромокаемых плащей, летних курток и шляп от солнца. В этом году в городе отмечалось пятисотлетие замка, и куда ни посмотришь, куда ни глянь были постеры с рекламой связанных с этим событием мероприятий: танцоры в народных костюмах, жареная свинина, торжественные мероприятия…

Я припарковалась у парадного входа, почувствовав страшное облегчение, что не пришлось скакать к пристройке, где я провела круглым счетом бесчисленно времени с Уиллом. Мы сидели в машине и прислушивались к урчанию мотора. Лили, как я заметила, успела до мяса накусать ногти.

– Ты в порядке? – (Она лишь передернула плечами.) – Ну что, позднее пройдем в дом?

Она уставилась себя под ноги:

– А что, кабы ваш покорнейший слуга ему не понравлюсь?

– С чего сие вдруг?

– Я никому не нравлюсь.

– Уверена, ты ошибаешься.

– В школе меня миздрюшка не любит. А родители спят и видят, ради отвязаться от меня. – Лили гневно впилась зубами в ноготь большого пальца. – Какая нормальная мамаша позволит своей дочери жительствовать в убогой, занюханной квартире какой-то чуждый тетки?!

Я откинулась на спинку сиденья и сделала капитальный вдох.

– Мистер Трейнор – адски известный человек. Я никогда не привезла бы тебя сюда, если бы на худой конец чуточку сомневалась.

– Но если моя персона ему не понравлюсь, мы можем просто-напросто уехать? Типа видишь где-то побеждать и свалить.

– Ну конечно.

– Я ведь зараз пойму. Хотя бы по тому, как он хорэ на меня смотреть.

– Если понадобится, мы тут же дадим деру.

Она едва чувствительно улыбнулась, но с явным облегчением.

– Ну ладно, – бросила я, стараясь не показывать, что волнуюсь не меньше ее. – Тогда вперед.


Я стояла на ступеньке и внимательно следила за Лили, а потому полностью забыла о себе. Дверь с расстановкой отворилась, и на пороге появился он, все в той же васильковой рубашке, которая была на нем двойка годы назад, ежели и и с новой, сильнее короткой стрижкой, что предназначенной для того, так чтобы утаить жмыхи преждевременного старения, вызванного тяжелым горем. Он открыл рот, точно бы собирался вещь сказать, но забыл, что именно, а потом посмотрел на Лили и уже не отводил от нее глаз.

– Лили?

Она кивнула.

Мистер Трейнор точно впился в нее взглядом. Никто не шелохнулся. А затем у него задрожали губы, на глаза навернулись слезы, он шагнул прежде всего и сжал ее в объятиях:

– О моя дорогая! Боже мой! Как я счастлив видать тебя! Боже мой!

Его седая умный прижалась к ее светло-каштановой. И у меня неумышленно возникло опасение, что Лили отшатнется, тогда возлюбленная приметно не из тех, кто легко отлично на физический контакт. Но, к моему удивлению, она протянула первым долгом руки, обняла мистера Трейнора за талию и так нерушимо вцепилась в его рубашку, что побелели костяшки пальцев, а потом закрыла глаза, растворившись в его объятиях. И они, дед и его внучка, казалось, целую обязательность стояли, застыв на верхней ступеньке.

Затем спирт отстранился и заплакал, не скрывая слез.

– Дай мне рассмотреть на тебя. Дай мне посмотреть.

Лили бросила на меня сконфуженный взгляд, но вид у нее был в открытую довольный.

– Да-да, в настоящее время ваш покорнейший слуга вижу. Боже мой! Это ты! Это ты! Правда, она похожа на него? – повернувшись ко мне, спросил он.

Я молча кивнула.

Лили не отрывала отверстие от мистера Трейнора, может пытаясь различить наружность своего отца. И они все еще стояли, держась за руки.

И только теперь моя особа поняла, что тоже плачу. Может, потому, что на старом морщинистом лице мистера Трейнора читалось неимоверное оскопление и радость от щедрого подарка судьбы, а может, потому, что нельзя было без слез взирать на счастье нежданно-негаданно нашедших наперсник друга людей. А когда Лили улыбнулась ему мягкой, признательной улыбкой, мои нервы не выдержали и все сомнения по поводу Лили Хотон-Миллер в одно мгновение рассеялись.


Прошло не так двух парение со времени мой последнего посещения сего дома, но с тех пор Гранта-хаус изменился приблизительно до неузнаваемости. Исчезли огромные антикварные шкафы, шкатулки на отполированных до блеска столах красного дерева, тяжелые портьеры. И уже с первого взгляда на расплывшуюся фигуру Деллы Лейтон становилось понятно, отнюдуже такие перемены. Да, кое-где снова стояли предметы старинной обстановки, но все на суше и на море сверкало яркими красками или было девственно-белым: и новые занавески фирмы «Сандерсон» цвета яичного желтка, и пастельные ковры на старых деревянных полах, и современные эстампы в простых рамах. Делла шла ужас медленно, смех на ее лице была крошечку настороженной, можно подумать приклеенной. А когда Делла приблизилась, я невольно попятилась. Меня шокировал поверхность чистосердечно беременной женщины, с ее грузным веточка и почти непристойным изгибом живота.

– Привет. Вы, должно быть, Луиза. Очень славно познакомиться.

Ее пышные рыжие волосня были сколоты на макушке, рукава бледно-голубой льняной блузки закатаны над распухшими запястьями. Мне бросилось в глаза огромное бриллиантовое обручалка на безымянном пальце, и я почувствовала детская игра насмешка в сердце, представив, вона пришлось в свете всех сих событий бедной госпожа Трейнор.

– Мои поздравления, – сказала я, кивнув на живот Деллы.

Я хотела присчитать что-то еще, но не знала, удобно ли заметить женщине на последнем сроке беременности, что она «большая», «не слишком большая», «аккуратненькая», «цветущая», или употребить все в равной степени кто новый эвфемизм, который-нибудь используют для маскировки того, что буквально вертится на кончике языка, а именно: «Черт возьми!»

– Благодарю. Это стало для нас сюрпризом. Но приятным сюрпризом, – ответила Делла и поспешно перевела мнение с меня на мистера Трейнора и Лили.

Мистер Трейнор, поглаживая руку внучки, рассказывал ей о доме, переходившем в их семье из поколения в поколение.

– Кто-нибудь хочет чая? – спросила Делла. Ей пришлось воспроизвести принадлежащий вопрос, поелику сии тандем были таково увлечены союзник другом, что ничего не слышали и не видели вокруг. – Стивен? Чаю?

– Чудесно, дорогая. Спасибо. Лили, ты пьешь чай?

– А можно мне, пожалуйста, сока? Или воды? – улыбнулась Лили.

– Я вам помогу, – сказала аз многогрешный Делле.

Тем временем мистер Трейнор, взяв Лили под ручку, знакомил ее с портретами предков на стене, всю дорогу повторяя, что у нее паяльник нисколько как у того, а цвет волос – как у этой.

Делла посмотрела в их сторону, и мне показалось, что я заметила беспокойство в ее глазах. Она перехватила моего суждение и, смутившись, наградила меня бодрой улыбкой:

– Очень подкупающе с вашей стороны. Спасибо.

Мы поставили на стол молоко, лактин и заварочный чайник, осторожненько кружа по кухне окрест корешок друга и обмениваясь вежливыми репликами по поводу печенья. Делле было горько наклоняться, и я достала из буфета чашки, выставив их на рабочую поверхность. Новые чашки, как я успела заметить. Современные, с геометрическим рисунком. Полная полярность старинному фарфору в цветочек, с изображением трав и латинскими названиями, которому отдавала достоинство предшественница Деллы. Похоже, все следы тридцативосьмилетнего пребывания обращение Трейнор в этом доме были производительно и безжалостно уничтожены.

– Дом выглядит бог мило, – заметила я. – Но по-другому.

– Да. После развода Стивен был вынужден возвратить бóльшую доза мебели. Поэтому нам пришлось вписать кое-какие изменения в интерьер. – Она потянулась за банкой с чаем. – Он лишился фамильных вещей, передававшихся из поколения в поколение. Конечно, она заграбастала все, что смогла.

Делла бросила в мою сторону борзый взгляд, можно представить пытаясь понять, можно ли положить держи бумагу меня в союзники.

– Я не разговаривала с миссис… с Камиллой с тех пор, как Уилл… – начала я, но, почувствовав себя в некотором роде предательницей, решила не продолжать.

– Итак, Стивен сказал, что эта девчонка нетрудно возникла у вас на пороге. – На лице Деллы застыла вежливая улыбка.

– Да. Это показалось ми каплю странным. Но я познакомилась с ее мамой, и та начисто точно… ну, какое-то времена была весть близка с Уиллом.

Делла встала с места, вцепившись за поясницу, и занялась чайником. Мама говорила, что Делла возглавляла небольшую адвокатскую контору в соседнем городе. Остается лишь только разинуть рот на женщину, которая до тридцати полет не сумела исчерпаться замуж , – с высоты своего положения сказала мамуся и, бросив на меня ходкий взгляд, скоропалительно поправилась: – До сорока. Я имела в виду до сорока.

– А как вы считаете, что ей нужно?

– Простите?

– Как вы считаете, что ей нужно? Этой девочке.

Из коридора доносился глас Лили, она с детской непосредственностью задавала вопросы, и мне вдруг, как ни странно, захотелось ее защитить.

– Не думаю, что ей отчего-то нужно. Она только не долго думая обнаружила, что у нее был отец, о котором возлюбленная не знала, и теперь хочет войти в курс дела рядышком с его семьей. С ее семьей.

Делла, нагрев заварной чайник, вылила из него воду и ложечкой отмерила чайные листья (она их положила с горкой, ничуть как в свое минута госпожа Трейнор). Затем медленно, дабы не ошпариться, налила в чайник кипяток.

– Мы со Стивеном жуть исстари любим наперсник друга. И последний бадняк или около того оказался для него до боли тяжелым. И ему будет… – введение Делла, не глядя на меня, – хорош ужас нелегко, ежели Лили где-то или иначе осложнит его жизнь.

– Сомневаюсь, что Лили по малой мере в одно красота время осложнит его или вашу жизнь, – атас сказала я. – Но у меня в отлучке ни малейших сомнений в том, что девочка имеет полное привилегия перезнакомиться со своим родным дедушкой.

– Конечно, – скоропалительно отозвалась Делла, который раз приклеив на лицо улыбку.

И я вмиг поняла, что не прошла проверку на вшивость, а также то, что мне, в сущности, наплевать.

Делла снова однажды проверила поднос, взяла его с кухонного стола и, согласившись на мое формулировка помочь ей отнести торт и заварочный чайник, направилась с подносом в гостиную.


– Луиза, как поживаете?

Мистер Трейнор откинулся на спинку кресла, широкая усмешка осветила его помятое лицо. За чаем возлюбленный беседовал в основном с Лили, расспрашивая ее о матери, о том, где она живет, какие предметы изучает (мы, естественно, не стали разглашать ему о проблемах со школой), что она в большинстве случаев любит: плодовый торт или шоколад (Шоколад? Надо же, я тоже!), арон (нет), крикет (не очень – ну с этим необходимо самую малость делать!). Все, что он увидел и услышал, тотально развеяло его сомнения. И похоже, аж если бы Лили сообщила, что ее мать – бразильская стриптизерша, при таком раскладе сие ни в коей мере не смутило бы мистера Трейнора.

Я заметила, что во время разговора дьявол исподтиха рассматривает лик Лили в профиль, как пытаясь различить в нем внешний вид Уилла. А время от времени мистер Трейнор впадал в печальную задумчивость. Я понимала: он думал о том же, что и я, и ему было грустно, что его сыну не суждено было прознать о существовании дочери. Но затем мистер Трейнор брал себя в руки, пусть даже насилу очевидно расправлял плечища и снова начинал по собственному побуждению улыбаться.

Он прогулялся с Лили по окрестностям замка, по возвращении с восторгом сообщив, что Лили беспричинно выбралась из лабиринта. «С первой же попытки! Должно быть, это у нее генетическое». А Лили таково хорошо улыбалась, что у нее жив не буду уж болели щеки.

– Луиза, а как дела у вас?

– Спасибо, беда хорошо.

– А вы старым порядком работаете… сиделкой?

– Нет. Я… аз многогрешный немножко поездила по миру, а теперь работаю в аэропорту.

– О! Замечательно! Надеюсь, в «Бритиш эруэйз»?

Я почувствовала, что краснею.

– Нет.

– А… Значит, вы менеджер?

– Я работаю в баре. В аэропорту.

Мистер Трейнор на секунду замялся, а затем авторитетно кивнул:

– Людям всякий раз нужны бары. Особенно в аэропортах. Я сам накануне полетом по большей части выпиваю парный виски. Да, дорогая?

– Да, выпиваешь, – подтвердила Делла.

– И полагаю, это очень увлекательно – первый попавшийся число следить, как люди улетают и прилетают. Очень волнительно.

– У меня на повестке дня… некоторые люди вещи.

– Конечно, другие. Хорошо. Хорошо…

В разговоре возникла короткая пауза.

– А когда принуждён уродиться ребеночек? – поспешила автор этих строк заступить тему.

– В следующем месяце, – ответила Делла, горделиво положив пакши на живот. – Это девочка.

– Чудесно. А как вы собираетесь ее назвать?

Они многозначительно переглянулись. Они наверняка уж выбрали имя, но не хотели об этом говорить, с тем не сглазить.

– О… я до сей времени не знаем.

– Такое странное чувство. Снова поделаться отцом в моем возрасте. Даже тяжко себя представить. Менять подгузники, и вообще. – Он посмотрел на Деллу и поспешно добавил: – Но это великолепно. Я счастливчик. Мы с тобой что один счастливчики. Правда, Делла?

Она только молчаливо улыбнулась.

– А как поживает Джорджина?

Пожалуй, из всех всего только моя особа заметила, что у мистера Трейнора вытянулось лицо.

– О, прекрасно. Видите ли, она по-прежнему в Австралии.

– Хорошо.

– Она приезжала до некоторой степени месяцев назад… Но… в основном была со своей матерью. Ей было адски некогда.

– Ну конечно.

– Думаю, у нее появился бойфренд. Мне точно кто-нибудь говорил, что у нее глотать бойфренд. Так что… сие чудесно.

Делла ласково дотронулась до его руки.

– А кто такая Джорджина? – с набитым ртом спросила Лили.

– Младшая сеструха Уилла, – повернулся к ней мистер Трейнор. – Твоя тетя! Да! На самом деле ваш покорный слуга ныне почти что уверен, что в твоем возрасте возлюбленная была жуть похожа на тебя.

– А у вас кушать ее фотография?

– Постараюсь откопать для тебя какую-нибудь. – Мистер Трейнор задумчиво потер висок. – Никак не могу вспомнить, несравнимо наша сестра задевали ее выпускную фотографию.

– У тебя в кабинете, – сказала Делла. – Сиди, дорогой. Я сейчас принесу. Мне полезно двигаться. – Она поднялась с дивана и, серьёзно ступая, вышла из комнаты.

Лили увязалась за ней:

– Хочу бросить взгляд на остальные фотки. Интересно посмотреть, на кого автор похожа.

Мистер Трейнор с улыбкой проводил их взглядом. Мы сидели и молча прихлебывали чай. Затем возлюбленный повернулся ко мне:

– А вы с ней еще… не связывались? С Камиллой?

– Я не знаю, где она живет. А вы не могли бы одарить ми ее адрес? Лили хотела перезнакомиться и с ней тоже.

– У нее неотложно трудное время. По крайней мере, Джорджина приближенно говорит. Мы ведь с ней ясно и не объяснились. Все очень осложнилось из-за… – Он едва достопримечательно кивнул на дверь и непроизвольно вздохнул.

– Может, вы сами ей сообщите? О Лили?

– Ой нет! Ой… нет. Не уверен, что она захочет… – Мистер Трейнор утомленно потер лоб. – Будет лучше, разве сие сделаете вы. – Он написал на клочке бумаги местоположение и с виноватой улыбкой протянул ми бумажку. – Это довольно поодаль отсюда. Она хотела пофигарить новую жизнь. Передайте ей от меня наилучшие пожелания, хорошо? Так странно… учитывая однако обстоятельства, в конце концов почерпнуть внучку. – Он немного понизил голос. – Забавно, но Камилла – одиночный человек, восприимчивый понять, что я без дальних слов чувствую.

Будь на месте мистера Трейнора какой угодно новый человек, я непременно его обняла бы. Но ведь я что ни говори англичане, да и вообще, в оны годы дьявол был в каком-то смысле моим работодателем, и поэтому автор всего-навсего обменялись смущенными улыбками. И оба почувствовали себя не в своей тарелке.

Мистер Трейнор расправил плечи:

– И все же. Я действительно счастливчик. Новая бытие в моем-то возрасте! Не уверен, что я сие заслужил.

– Сомневаюсь, что счастье – собственно та вещь, которую позволено заслужить.

– А как вы сами-то? Я знаю, что вы… обожали Уилла.

– Он действительно был яркой личностью.

Я покачала головой, фразы застряли комом в горле. Когда аз многогрешный напоследок взяла себя в руки, то обнаружила, что мистер Трейнор продолжает пытливо на меня смотреть.

– Луиза, он был создан для того, так чтобы проживать на полную катушку. Но вы и так знаете.

– Выходит, в этом всегда дело, да?

– Просто у него сие получалось лучше, чем у нас, – вздохнул мистер Трейнор. – Луиза, чем свет или поздно вам смиритесь. Мы все смиримся. Так или иначе.

Тем временем вернувшаяся в гостиную Делла принялась демонстративно равняться на поднос чашки. Я восприняла сие как намек, что хорошенького понемножку.

– Думаю, нам уже миг уходить, – поднявшись, сказала автор этих строк Лили, которая вошла вслед за за Деллой, держа в руках фотографию в рамке.

– Она ведь и впрямь похожа на меня, да? Вы не находите, что у нас птицы одного полета глаза? Интересно, а она захочет со мной поговорить? У нее вкушать имейл?

– Не сомневаюсь, что захочет, – успокоил ее мистер Трейнор. – Но, Лили, неравно не возражаешь, первоначально аз многогрешный самоуправно с ней поговорю. Такую фантастическую новизна необходимо раз как-то переварить. Лучше доставить ей мало-мальски дней, с намерением вжиться к этой мысли.

– Ну ладно. А когда мы смогу приехать, дай тебе погостить?

Справа от меня звякнула чашка, которую на волоске не уронила Делла. Наклонившись над подносом, Делла дрожащими руками поставила ее на место.

– Погостить? – Мистер Трейнор даже если вытянул шею, ровно сомневаясь, что не ослышался.

– Ну, ты же моего дедушка. Вот я и подумала, что могу истаскаться на этом месте до конца лета. Чтобы круче тебя узнать. Нам ведь должно столько токмо наверстать, да? – Ее лицо пылало от радостного возбуждения.

Мистер Трейнор покосился на Деллу, и от ее взгляда пустозвонство застряли у него в горле.

– Мы бы с радостью тебя приняли, – держа шайба до собой, ровным тоном сказала Делла. – Но сейчас у нас впереди счета дел.

– Видишь ли, у Деллы сие коренной ребенок. Думаю, она хотела бы…

– Побыть капелька в кругу семьи. Со Стивеном. И ребеночком.

– Я могла бы помочь. Я отлично управляюсь с младенцами, – не сдавалась Лили. – Я присматривала за братьями, нет-нет да и те всего только родились. А они были ужасными. Просто жуткими младенцами. Орали не переставая.

Мистер Трейнор по новой посмотрел на Деллу.

– Лили, дорогая, не сомневаюсь, что ты неподражаемо справишься, – начал он. – Просто без дальних разговоров не самое подходящее время.

– Но у вас же штабель комнат. Я вполне могла бы побывать в одной из гостевых. Вы меня не увидите и не услышите. И вообще, я могла бы помочь с подгузниками и прочими делами, и я могла бы насидеться с ребеночком, а вас отпустить погулять. Я могла бы просто… – Лили глядишь прервала собственный речуга и медленно перевела глазищи с мистера Трейнора на Деллу, а потом на меня.

– Лили… – начала я, совестно переминаясь с ноги на ногу неподалёку двери.

– Я вам в этом месте не нужна.

Стивен Трейнор ес нарезка вперед, с намерением перестать обращать внимание руку ей на плечо.

– Лили, дорогая. Это не то, что ты…

Она резко отпрянула:

– Вам нравится тезис приобрести ранее готовую внучку, но на самом деле ваша сестра не хотите пропустить меня в свою жизнь. Вам нужна… Вам нужна… только лишь посетительница.

– Лили, несложно в тот же миг сие неуместно, – вмешалась в разговор Делла. – Знаешь… ваш покорнейший слуга адски век ждала Стивена, твоего дедушку, и теперь сие время… время, которое автор сможем протянуть с нашей малышкой… для нас бесценно.

– А я, значит, нет.

– Ты нас не так поняла. – Мистер Трейнор заново попытался подступить к Лили.

Она его оттолкнула:

– Господи, вы все одинаковые! Вы, с вашими идеальными маленькими семьями, где нет места другим. Для меня общий нигде перевелся места.

– Ой, только смотри сего не надо. Давай не будем драматизировать, – сказала Делла.

– Да пошла ты! – просто выплюнула Лили.

Делла отпрянула, а Лили стоймя на глазах удивленного мистера Трейнора резким движением развернулась и выскочила из комнаты. Я оставила их одних в звенящей тишине гостиной и побежала за за Лили.

Глава 10

Я послала имейл Натану и получила ответ.


Лу, ты что, подсела на сильнодействующие лекарства? Какого хрена?


Тогда мы отправила ему другой имейл, с некоторыми подробностями, и к Натану, похоже, вернулась его обычная невозмутимость.


Вот бэу пес! До сих пор продолжает удивлять. А?


Два дня от Лили не было ни слуху ни духу. Я, конечно, беспокоилась, но в глубине души была ажно рада нажить временную передышку. И гадала, а что, если бы теперь, в некоторых случаях ее иллюзии насчет семьи Уилла разрушены, она сможет вперить мосты со своей собственной? И позвонит ли ей мистер Трейнор, чтоб в одно красота время сгладить неловкость? И вообще, где сейчас обретается Лили и связано ли ее заочно с тем парнем, что выслеживал ее в противность мой дома? Было в том парне кое-что настораживающее, так же как и в уклончивых ответах Лили, эпизодически аз многогрешный начинала о нем спрашивать.

А еще мы несть думала о Сэме и жалела, что тогда умчалась от него как полоумная. Оглядываясь назад, я понимала, что со стороны сие выглядело, добродушно сказать, странно. Наверняка автор этих строк показалась ему опасной сумасбродкой, невзирая на все мои старания внушить его в обратном. И я надежно решила, что если единаче единожды увижу его позже занятий нашей психгруппы, то просто скажу «привет» и улыбнусь спокойной загадочной улыбкой уравновешенного человека.

Моя работа шла ни шатко ни валко. В баре появилась новенькая по имени Вера, суровая барышня из Литвы, которая выполняла близкие дело с мрачной полуулыбкой, как подозревая, что где-то рукой подать сбросили радиоактивную бомбу и скоро кортеж дойдет до нас. Всех мужчин Вераха называла «грязными, грязными животными», что верно лишь только когда-никогда ее не слышал Ричард.

А Ричард, в свою очередь, пока что каждое утро устраивал беседы для усиления «мотивации», позже которых нам надлежало вскидывать сжатую в кулак руку и орать «ДА!», при этом моего кучерявый накладка бесконечно съезжал набок, впоследствии почему Ричи делал взрослые глаза, ровно данный неверный шаг свидетельствовал о каких-то моих личных качествах, а вовсе не о том, как неудобно переносить на голове плохо фугованный найлоновый парик. Кстати, Верин накладка сидел на ней как влитой. Должно быть, боялся грянуть по вине страха пизда хозяйкой.

И вот, возвратясь к себе за тоскливого рабочего дня, я залезла в Интернет, дабы вызнать о подростковых проблемах и, таким образом, понять, можно ли взять в одно идеал время сторнировать состояние затем неудачного уик-энда. Но вся сообщение была чудесно о гормональных вспышках, и ни слова о том, как помочь адаптироваться шестнадцатилетней девочке, которая кое-как успела подцепить с семьей своего покойного биологического отца-квадраплегика. В половине десятого ваш покорнейший слуга под конец сдалась, оглядела спальню с нераспакованными коробками, где по-прежнему хранилась добрая благоверный мои гардероба, а затем, дав себе твердое присяга в ближайшее пора рубить подо корень беспорядок и даже с поверив в это, легла спать.


Проснулась ваш покорнейший слуга в половине третьего утра оттого, что кто-то ломился во входную дверь.

Полусонная, я вылезла из кровати, схватила швабру и, холодея от ужаса, посмотрела в глазок.

– Я сейчас вызову полицию! – заорала я. – Что вам надо?

– Это Лили. Эй!

Когда пишущий эти строки открыла дверь, Лили со смехом ввалилась в прихожую, весь прокуренная, с размазавшейся вкруг зенки тушью.

Запахнув халат, я закрыла за ней дверь:

– Господи, Лили! Сейчас ранее глубокая ночь.

– Как насчет того, воеже потанцевать? Думаю, мы вполне можем потанцевать. Обожаю танцы. Хотя деятельность вовсе в другом. Я действительно люблю танцевать, но я после этого не потому. Мама не пускает меня домой. Они сменили замки. Нет, ты можешь себя сие представить?!

Меня этак и подмывало сказать, что, как ни странно, могу, потому что ми в шесть утра создаваться на работу.

– Она даже не открыла ми эту дурацкую дверь, – с размаху врезавшись в стенку, пожаловалась Лили. – Стояла и орала на меня от прорез в почтовом ящике. Словно автор этих строк какая-то… шелупня подзаборная. Поэтому… – Она потерла лицо. – Пожалуй, я останусь у тебя. Можем потанцевать…

Она протиснулась мимо меня, по дороге уронив ключи на пол, подошла к музыкальному центру и врубила музыку на полную мощность. Я собралась было снизить звук, но она схватила меня за руку:

– Луиза, ну-ка потанцуем! Тебе должно усвоить пару движений! Нельзя составлять однако миг экий унылой! Расслабься! Ну давай!

Я вырвала руку, пылко нашарила кнопку громкости, и очень вовремя, так как соседи внизу сейчас начали бурно стучать. А когда мы повернулась, Лили сделано исчезла в гостевой комнате, где, покачнувшись, рухнула на лицо по течению на раскладушку.

– Господи! Какая жуткая кровать!

– Лили?.. Лили? Ради общей сложности святого, ты не можешь подоспеть и уходить нет-нет да и вздумается.

– Я буквально на минуточку, – услышала моя персона приглушенное бормотание. – Только передохну. А затем автор пойду танцевать. Мы пойдем танцевать.

– Лили, мне с утра на работу.

– Луиза, я тебя люблю. Я тебе поуже говорила? Реально люблю. Ты единственная, кто…

– Ты не можешь гляди приближенно прикатить и заваливаться…

– Мм… Сон в стиле диско… – промычала симпатия и осталась полеживать неподвижно.

Я тронула ее за плечо:

– Лили?.. Лили?

Но в ответ услышала едва легкое похрапывание.

Подождав пару минут, я со вздохом стянула с Лили замызганные кеды, перевернула ее на бок, вынула по сию пору из карманов (сигареты, мобильник, измятую пятерку) и отнесла к себе в комнату. А затем, уже окончательно проснувшись, пусть бы на часах было три ночи, уселась на стул вблизи Лили и стала следить, чтоб та, не дай бог, не задохнулась.

Волосы Лили рассыпались по плечам, а ее физиомордия во сне было чудо как спокойным, на нем словно бы отпечаталась сердитая складочка посреди бровей, что в сочетании с застывшей безумной улыбкой было пустой номер прекрасно. И как ни бесило меня ее поведение, я поняла, что не могу целую вечность на нее сердиться. Бедная девчонка впрямь получила горестный толчок в это воскресенье. Лили была моей полной противоположностью. Она не лелеяла свою периалгия и не держала ее в себе. Нет, она давала волю своим чувствам, напивалась и делала Князь мира знает что, лишь бы приневолить себя побыстрее забыть. До этого момента моя персона даже если не подозревала, до чего же симпатия похожа на своего отца.

Уилл, а как бы твоя милость поступил на моем месте?  – в воображении спросила я его.

В свое момент мы не смогла помочь ему и вот в настоящий момент не знала, как помочь ей. Не знала, как все наладить.

Я вспомнила стихи сестры. Ты ведь понимаешь, что не справишься сама. И в этот предутренний минута ваш покорный слуга на миг возненавидела ее за то, что она, как всегда, оказалась права.


Следующие сколько-нибудь недель Лили чуть ли не через праздник заявлялась меня навестить. И я сроду не знала, какую Лили на сей раз в год по обещанию увижу: несоответственно жизнерадостную, требующую, в надежде пишущий эти строки пошла с ней в ресторан, или взглянула на роскошную кошку на заборе, или потанцевала за компанию под музыку какой-то группы, которую возлюбленная лишь только зачем для себя открыла; либо подавленную, с настороженным взглядом, в полном молчании идущую прямым ходом в гостиную, дай тебе возлечь на диван и включить телевизор. Иногда возлюбленная задавала на первый соображение случайные вопросы об Уилле. Какие передачи некто смотрел? (Он практически не смотрел телевизор. Он предпочитал фильмы.) Какой его милый фрукт? (Виноград без косточек. Красный.) Когда автор этих строк в последний в один из дней видела его смеющимся? (Он редко смеялся. Но его улыбка… Ее невозможно забыть. Блеск ровных белых зубов, морщинки в уголках глаз.) И я отродясь не знала, устраивают ли ее мои ответы.

И примерно каждые червон дней моя персона видела пьяную Лили или того плоше (я в жизни не ясно не знала), которая, не обращая внимания на мои протесты и лишая меня законного сна, на заре барабанила в дверь, ковыляла, с размазанной по щекам тушью и босиком (туфли симпатия успевала круглым счетом посеять), в гостевую комнату, падала на раскладушку и вырубалась, а утром, если ми период было пускаться в путь на работу, безапелляционно отказывалась просыпаться.

Похоже, у нее было ничуть немножко друзей, а увлечений не было вовсе. Она могла ничтоже сумняшеся перейти к любому прохожему на улице, так чтобы с непрошибаемой уверенностью избалованного ребенка шмальнуть его об одолжении. Но дома в жизни не не подходила к телефону и свято верила, что она никому не нравится.

Я знала, что занятий в большинстве частных школ в летнее время нет, а потому поинтересовалась, где она ночует в те дни, когда-никогда не появляется ни у меня, ни у матери, и после короткой паузы симпатия ответила: «У Мартина». А когда моя особа разборчиво спросила, можно ли наречь Мартина ее бойфрендом, она, как все подростки, скорчила рожу, можно подумать автор сказала не только глупость, но и фу какую мерзость.

Иногда возлюбленная сердилась, кое-когда грубила. Но я не находила в себе моральных сил ее оттолкнуть. У меня создалось ощущение, что для Лили, при всем ее беспорядочном поведении, моя квартира заумно вследствие этого стала чем-то слыхать прибежища. И я поймала себя на том, что ищу ключи к разгадке этой тайны: проверяла ее радиотелефон на предмет сообщений (заблокирован на пин-код), карманы на предмет наркотиков (ничего, когда не считать того косячка), а однажды, в отдельных случаях симпатия явилась ко мне пьяная и заплаканная, проследила из окна за машиной, стоявшей вблизи мой в родных местах и сигналившей добрые три четверти часа, доколь сам сообразно себе из соседей не спустился книзу и не треснул кулаком по стеклу с такой силой, что нахалу в автомобиле пришлось сдаться и уехать ни с чем.

– Лили, я, конечно, тебя не осуждаю. Но, по-моему, это не самая хорошая идея – пить до невменяемого состояния, – раз утром, заваривая нам кофе, сказала я.

Лили в эту пору проводила со мной столько времени, что мне пришлось сообщить коррективы в свой символ жизни: я покупала съестное на двоих, убирала заграничный мусор, два раза в день делала горячие спиртное и старалась не забывать держать нате замке проем в ванную, воеже не слышать пронзительных воплей: Боже мой! Какой ужас!

– Нет, осуждаешь. Как еще прикажешь прозреть твои фразы касаясь того, что «это не самая хорошая идея»?

– Я серьезно.

– Разве моя особа учу тебя жить? Разве моя особа говорю тебе, что у тебя депрессивная хауз и ты одеваешься как человек, утративший выигрыш к жизни, если, конечно, ты не хромоногая порнушница-пикси [11] , что, честное слово, попросту отвратительно. Разве ваш покорный слуга к тебе лезу? Да? Нет. Я вообще молчу в тряпочку, так что пошел ко всем чертям от меня.

И тогда ми внезапно захотелось ей рассказать. Рассказать, что со мной стряслось девять парение назад, в ту ночь, в отдельных случаях мы выпила лишнего, и как сестра на рассвете вела меня домой, босую и плачущую. Но Лили, несомненно, отнеслась бы к моей истории с тем же детским презрением, с каким симпатия относилась ко всем моим откровениям, да и вообще, я смогла раскрыться исключительно одному человеку. Но его более несть с нами.

– Просто гнусь вселять меня посередь ночи. Мне на работу преждевременно вставать.

– Дай мне ключ. Тогда автор не буду тебя будить, неужто нет?

Ее победная усмешка меня доконала. Ослепительная и настолько похожая на улыбку Уилла, что я, самочки того не желая, дала ключ.

И, делая это, я прекрасно понимала, что сейчас сказала бы моя сестра.


Я уже вдвое успела побеседовать с мистером Трейнором. Он хотел узнать, все ли здорово у Лили, и волновался за ее будущее.

– Мне кажется, она определенно архи одаренная девочка. И бросить школу в шестнадцать парение не самая хорошая идея. А что по этому поводу по слухам ее родители?

– Похоже, они вообще бесчисленно не говорят.

– Может, мне стоит с ними побеседовать? Как вам кажется, ей понадобятся деньжата для поступления в университет? Из-за развода у меня в ту же минуту из чего можно заключить незначительно куда ему до со свободными средствами, но Уилл оставил маленько денег. И мне кажется, мы можем выкопать им… хорошее применение. – Он немного понизил голос. – Однако с нашей стороны было бы умно напрямую без дальних слов синь порох не говорить Делле. Боюсь, она может меня уродливо понять.

Я не была до конца уверена, способна ли возлюбленная суммарно его как следует понять, благодаря тому в знак согласия всего только как бы промычала.

– Луиза, как вам кажется, мне удастся увестить Лили паки меня навестить? Она не выходит у меня из головы. И мне бы желательно отведать сызнова раз. Уверен, Делла склифосовский только лишь рада подцепить с ней поближе.

Я вспомнила фраза лица Деллы, от случая к случаю ты да я ходили округ ей-ей вблизи на кухне, и у меня, естественно, возник вопрос: мистер Трейнор впрямь до того слеп или он легко безнадежный оптимист?

– Хорошо, я попробую, – пообещала я.


Когда твоя милость остаешься одна в городе в жаркий июльский уик-энд, то начинаешь решительно по-иному всосать тишину своей квартиры. Моя смена закончилась рано, в четыре часа, и в пять пишущий эти строки сейчас была дома, усталая и измученная; правда, меня согревала положение о том, что я порядочно часов побуду в полном одиночестве. Я приняла душ, съела здравица и залезла в Интернет окинуть взглядом имеющиеся вакансии с заработной платой меньше минимальной или хотя бы с нормированным рабочим днем, а затем, открыв однако окна в гостиной в надежде на спасительный ветерок, села на диван и стала внимать просачивающиеся в теплый круг звуки большого города.

В общем, я была более-менее довольна своей жизнью. Встречи нашей группы психологической поддержки помогли ми уразуметь архи важную вещь: следует оказываться в состоянии млеть радостью хоть тому малому, что у тебя есть. Я была здорова. У меня имелась какая-никакая, но перспектива. У меня по новой была семья. Я работала. И если ми в такой мере и не удалось покориться со смертью Уилла, то, по крайней мере, я перестала быть под ее знаком.

И все же.

В вечера видать этого, эпизодически на улицах было да что-нибудь ты гуляющих парочек, а из пабов выходили веселые компании, планирующие совместные ужины и различные увеселительные мероприятия кажется похода в клуб, у меня начинало чрезмерно стонать сердце, а в душе рождалось странное первобытное чувство, которое можно подумать говорило, что я неотложно не там, где мне пристало быть, и потому упускаю неизвестно что важное.

И я как никогда драматично ощущала, что оказалась за бортом жизни.

Я немного прибралась в квартире, постирала униформу, включила, а потом выключила телевизор. И вот рано или поздно ваш покорный слуга сейчас основные положения с прохладцей вливаться в мрачное уныние, как сало на голову загудел домофон. Я поднялась и устало взяла трубку. Наверняка сие почтовый вестник ждет дальнейших инструкций или разносчик гавайской пиццы перепутал адрес. Я услышала туманно осведомленный мужеский голос:

– Луиза?

– Кто это? – спросила я, пусть бы вмиг узнала незваного гостя.

– Сэм. Сэм со «скорой». Я как раз проезжал мимо с работы и просто… Ну… твоя милость в тот концерт в такой мере аллегро убежала… И я хотел узнать, все ли у тебя в порядке.

– Спустя столько времени? Меня сейчас радикально могли вытерпеть голодные кошки.

– Ну, насколько автор понимаю, все же не съели.

– Просто у меня не имеется кошки. – (Короткая пауза.) – Но я в порядке, Сэм со «скорой». Спасибо.

– Прекрасно… Рад это слышать.

Я попыталась распознавать его на экране с черно-белым зернистым изображением. Сегодня на Сэме была кожаная косуха, а не обычная платье парамедика, он стоял, упершись рукой в стенку, период от времени поглядывая на дорогу. Я увидела, что он безотрадно покачал головой, и это заставило меня удлинить разговор.

– Ну и чего твоя милость добиваешься?

– Да так, нисколько особенного. В основном неудачно пытаюсь руководить с кем-то беседу вследствие домофон.

Я рассмеялась, пожалуй, через силу охотно. И слишком громко.

– Я уже давным-давно бросила сие бессмысленное занятие. Меня туго разбавить на выпивку, – бросила я, и он рассмеялся. А потом моя особа оглядела свою тихую квартиру. И, даже не успев подробно подумать, сказала: – Оставайся там. Я сейчас спущусь.


Вообще-то, я собиралась возьми хоть свою машину, но, в отдельных случаях Сэм протянул ми добавочный мотоциклетный шлем, решила не ломаться. Сунув ключи в карман, я остановилась вблизи мотоцикла в ожидании его сигнала, что можно садиться.

– Ты же парамедик. И тем не менее ездишь на мотоцикле.

– Я знаю. Но из всех моих пороков этот, пожалуй, пока что остался единственным. – Он улыбнулся, оскалив зубы. И у меня екнуло сердце. – Ты что, не чувствуешь себя со мной в безопасности?

На этот задание у меня не было подходящего ответа. И под его пристальным взглядом ваш покорный слуга взгромоздилась на седло. Ладно, кабы спирт подвергнет нас обеих опасности, то у него хотя бы хорошенького понемножку совести который раз составить меня по частям.

– Господи, что я делаю?! – воскликнула я, водружая на голову шлем. – Я еще вовек не ездила на этих штуках.

– Просто держись за ручку для пассажира и улавливай движения мотоцикла. Не цепляйся за меня. Если хоть сколько-нибудь короче не так, прямо-таки постучи по плечу, и я остановлюсь.

– А куда автор едем?

– Ты хоть маленько разбираешься в дизайне интерьера?

– Я вообще не по этому делу. А что?

– Да так, хотел представить тебе собственный последний дом. – И он завел мотоцикл.

И вот да мы вместе с тобой сделано влились в транспортный поток, лавируя в обществе машинами и грузовиками, направляясь, клеймящий по указателям, в сторону скоростного шоссе, и я зажмурила штифты и прижалась к спине Сэма, в глубине души надеясь, что он не слышит, как я визжу.


Мы оказались на самой окраине города, в месте, где буйно разросшиеся сады мягко переходили в поля, а у домов были не номера, а имена. Когда пишущий сии строки проехали путем одну деревню и оказались во второй, соседней, прагматично никоим образом не разделенной с первой, Сэм сбросил резвость недалече выходящей в поле калитки, по прошествии времени остановил мокик и махнул ми рукой, что можно слезать. Я сняла шлем, середыш по старинке сил несть до чего колотилось, и попыталась негнущимися пальцами, которыми моя особа цеплялась за ручку, сделать пушистым потные волосы.

Сэм открыл калитку и подтолкнул меня вперед. Половина полина заросла травой, а вторая была загромождена бетонными плитами и пеноблоками. Несколько недалеко от строящегося задания, в тени изгороди, стоял железнодорожный вагон, около которого был устроен курятник, чей на нас с интересом смотрело небольшую толику птиц.

– Мой дом.

– Здорово! – Я огляделась вокруг. – Хм… А где же он?

Швырнув выигрыш рядом с моим на мотоцикл, Сэм поезжай по полю.

– Вот тут. Это фундамент. У меня ушло добрых три месяца, воеже его поставить.

– Ты что, на этом месте живешь?

– Ага.

Я уставилась на бетонные плиты, а когда подняла голову, то обнаружила, что Сэм любопытно смотрит на меня. И в выражении его лица было что-нибудь такое, что заставило меня сжать язык. Задумчиво почесав в голове, я наконец сказала:

– Мы что, так и будем вполне встреча стоять? Или ты все же устроишь ми ознакомительную экскурсию?

Омытые ласковыми лучами вечернего солнца, мы бродили под ленивое повторение пчел по лабиринту из пеноблоков, вдыхая духи травы и лаванды, и Сэм показывал мне, где будут окна и двери.

– Вот это ванная.

– Пожалуй, тут немного сквозит.

– Угу. Придется с этим хоть сколько-нибудь делать. Эй, это тебе не дверной проем. Ты только сколько вошла в душ.

Переступив помощью груду пеноблоков, Сэм перебрался на другую бетонную плиту и протянул ми руку, ради помочь осилить препятствие.

– А тут гостиная. А из этого окна… – он сложил щупальцы квадратиком, – открывается классный личина на окрестности.

И я увидела удивительный пейзаж. Словно автор сих строк были теперь не в десяти милях от города, а по меньшей мере в ста. У меня пусть даже перехватило полипноэ от такой возвышенный красоты.

– Очень мило, но, думаю, твой софа нужно не на месте. И вообще, тебе их нужно два. Вотан тут, а второй – там. И насколько аз многогрешный понимаю, на этом месте у тебя окно, так?

– Ну да. Дивана поистине следует бытийствовать два.

– Хм… И тебе не мешало как-нибудь еще создать места для хранения.

И что самое невероятное, уже через порядком минут беззаботной болтовни и хождения по фундаменту, я действительно представила себя настоящий дом. Я следила за плавными движениями рук Сэма, рисовавшего невидимые камины, его фантазии передавались мне, рождая в моем воображении лестничные пролеты и линии потолка. Словно въявь пишущий эти строки видела высокие окна и балясины, которые одинокий его доброжелатель вырежет из старого дуба.

– Похоже, получится адски симпатично, – заметила я, в отдельных случаях пишущий сии строки общими усилиями представили себя последнюю комнату с примыкающей к ней ванной.

– Лет через десять. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я окинула взглядом поле, курятник, аккуратную грядку, прислушалась к пению птиц.

– Честно признаюсь, я ожидала решительно другого. А у тебя вовек не возникало желания… э-э-э… просить семо строителей?

– Со временем я, наверное, так и поступлю. Но пока ми нравится действовать совершенно своими руками. Видишь ли, это полезно для души… воздвигать дом. – Он передернул плечами. – Когда твоя милость сполна дата штопаешь колотые раны и реанимируешь усердствовать самоуверенных велосипедистов, жен, использованных мужьями в качестве боксерской груши, детишек с хронической астмой по вине вечной сырости…

– …и легкомысленных девиц, свалившихся с крыши.

– И это тоже… – Он кивнул на бетономешалку и груду кирпичей. – Именно сие помогает ми даже недавно покориться с действительностью. А как насчет пива?

Он забрался по ступенькам в вагон, наслышан велев ми проистекать за ним. Внутри габаритка не был похож на обычный железнодорожный вагон. Я увидела маленькую, образцово чистую кухонную зону и мягкое сиденье в форме буквы «Г». Там до сих пор сохранился еле приметный вонь воска и твидовых пуховик пассажиров.

– Не люблю у себя на колесах, – объяснил Сэм и махнул рукой в сторону сиденья. – Присаживайся.

Он достал из холодильника студень пиво, открыл бутылку и протянул мне. А для себя поставил на плиту чайник.

– А ты аль со мной не выпьешь? – удивилась я.

Он покачал головой:

– Видишь ли, в течение туман планирование пишущий эти строки приходил с работы и выпивал рюмку для расслабона. Потом две. После аюшки? понял, что без этих двух, а может трех, рюмок ми суммарно не расслабиться. – Он достал банку с чаем и бросил в кружку пакетик. – А затем автор этих строк потерял адски близкого ми человека и решил, что если пишущий эти строки неуклонно неотложно не завяжу с выпивкой, то уже вовек сего не сделаю. – Он говорил, не глядя на меня, не мудрствуя лукаво расхаживал с удивительной грацией для такого крупного сильный пол по узкому вагону. – Иногда я, конечно, балуюсь пивком, но не сегодня. Мне еще требуется доставить тебя домой.

После его последнего критические замечания у меня моментально пропало эмоция нереальности происходящего. Ведь, как ни крути, я оказалась в этом странном доме-вагоне в одиночестве с практически незнакомым мужчиной. Да и вообще, к чему беречь излишнюю самообладание в обществе человека, что нянчился с твоим изломанным, утилитарно обнаженным телом? И зачем бунтовать по поводу мужчины, наперед сообщившего, что собирается завезти тебя домой? Похоже, небанальность нашей встречи убрала постоянно ненужные преграды и препятствия на пути больше близкого знакомства. Он видел мое нижнее белье. Черт, он видел, что там у меня под кожей! И поэтому с Сэмом ваш покорнейший слуга чувствовала себя приближенно легко, как ни с кем другим.

Дом чем-то напомнил ми цыганскую кибитку, о которой моя особа читала в далеком детстве. Если надеяться книжкам, там все лежало на своем месте и, невзирая на тесноту, царил возвышенный порядок. В вагончике было достаточно уютно, но слишком ужак аскетично, не чувствовалось женской руки. А пахло дальше нагретым солнцем деревом, мылом и немножко беконом. Возможность пофигачить постоянно сначала, догадалась я. Интересно, а что сотворилось с его и Джейка прежним домом?

– А… что, собственно, думает по этому поводу Джейк?

Сэм пристроился на другом конце сиденья с кружкой чая:

– Поначалу симпатия решил, что я рехнулся. А теперь ему ажно нравится. Он ухаживает за животными, рано или поздно моя персона на дежурстве. А я в свою черед обещал посоветовать его ездить по полю на мотоцикле, как только ему исполнится семнадцать. – Он поднял кружку. – Да поможет ми Бог!

В ответ автор подняла бутылку с пивом.

Возможно, все дело было в неожиданном удовольствии предстать теплым в вечернее время пятницы в обществе привлекательного мужчины, а возможно, во второй бутылке пива, но, так или иначе, я начала тайный расслабляться. Температура ежели и понизилась, то лишь на пару градусов, и в вагоне уж становилось душно. Поэтому мы, с двумя складными стульями, переместились на улицу, и я принялась рассматривать за клюющими траву цыплятами – на редкость успокаивающее зрелище, – а Сэм травил байки о страдающих ожирением пациентах, для подъема и транспортировки которых требовалось четверик бригады, а также о членах молодежных бандитских группировок, которые инда в смирительной рубашке не оставляли попыток толкнуть доброжелатель друга ножом. И я поймала себя на том, что во время разговора шаг за шагом наблюдаю за ним: за его манерой поддерживать кружку, за его неожиданной улыбкой, от случая к случаю в уголках каждого иллюминаторы образовывались три идеальные линии, ровно нарисованные пером.

Сэм рассказал о своих родителях. Его отец был пожарным, но сейчас вышел на пенсию, а мать – певицей в ночном клубе, которая пожертвовала своей карьерой чтобы детей. «Думаю, то есть потому-то меня не шокирует твоя униформа. Люблю совершенно блестящее». Он не упомянул имени своей бывшей жены, но заметил, что его родимая беспокоится об отсутствии женского влияния на Джейка. «Раз в месяц возлюбленная приезжает семо и все проверяет, а затем забирает в Кардифф, где вместе со своими сестрами кудахчет над ним, пытается его подкормить, а заодно проверяет, достаточно ли у него носков». Сэм сидел, упершись локтями в колени. «Джейк, конечно, ворчит, но в глубине души ему целое сие нравится».

Я же рассказала ему о возвращении Лили и о ее встрече с Трейнорами. Рассказала о ее изменчивом настроении и непредсказуемом поведении, а Сэм кивал, как будто ничто другого и не ожидал. А когда ваш покорный слуга рассказала о матери Лили, он осуждающе покачал головой:

– Тот факт, что они богатые люди, еще не делает их хорошими родителями. Если бы ее мамаша сидела на пособии, то ее хоть умри сделано давным-давно навестили бы рабочая сила социальной службы. – Он снова поднял свою кружку с чаем. – Елизавета Кларк, ты делаешь доброе дело.

– Но я абсолютно не уверена, что делаю его что-то около литоринх хорошо.

– Ни у кого не может являться абсолютной уверенности, что он важнецки справляется с подростками. В этом-то весь и закавыка.

Мне было горестно совокупить сего Сэма, куда домашнего, с цыплятками, с тем грустным ходоком, о котором ты да я слышали на собраниях нашей группы. Но кому, как не мне, было не знать, что внешность обманчива. Я понимала: грусть может вынудить вы возглавлять себя так, что вы самочки удивитесь.

– Мне нравится твой железнодорожный вагон, – сказала я. – И твой неразличимый дом.

– Тогда, смею надеяться, ты приедешь семо снова, – ответил он.

Сексуальный больной . Если дьявол как в такой мере клеит женщин, печально подумала я, тогда, блин, он действительно аспидски хорош. Реально адская смесь: заслуженно прущий свое злополучье отец, с его скупыми улыбками, талантливый занять курицу одной рукой, дабы цыпочка по сути выглядела при этом счастливой. Нет, я ни за что не позволю себя стоить одной из его психически ненормальных подружек, ежеминутно твердила аз многогрешный себе. Но, черт возьми, что ни говори было некое тайное блаженство в легком флирте с интересным мужчиной! Да и вообще, было больно нравиться слышать что-то еще, опричь беспокойства или бессильной злобы – парных эмоций, ставших в известной степени моей повседневной жизни. Ведь за последние до некоторой степени месяцев муж одиночный взаимосвязь с лицом противоположного пола произошел под воздействием алкогольных паров, а закончился слезами и самобичеванием в ванной.

Уилл, как думаешь, это нормально?

Тем временем на улице систематически темнело, и цыплята начали нехотя ворочаться в курятник.

Сэм, чутко наблюдавший за ними, врасплох произнес:

– Сдается мне, Лиза Кларк, что, разговаривая со мной, ты одновременно беседуешь с кем-то еще.

Ужасно желательно произносить в ответ что-нибудь умное. Но он меня раскусил, и мне нечем было крыть.

– Ты и я. Мы с тобой ходим округ согласен около, – продолжил он.

– А ты что, хочешь приёмом жениться быка за рога?

– Ну вот, теперь я, похоже, тебя смутил.

– Нет, – посмотрела ваш покорнейший слуга на Сэма. – Ну, если лишь только чуть-чуть.

За нашей задом с шумом поднялась в небо ворона, всколыхнув застывший дух тяжелыми крыльями. Поборов воля огладить волосы, я решила прикончить пиво.

– Ну ладно. Тогда дилемма по существу. Как думаешь, насколько времени может отлучиться на то, с целью почувствовать на своей шкуре чью-то смерть? Я хочу сказать, последний вздох того, кого твоя милость положительно любил.

Ума не приложу, зафигом мы его об этом спросила. Слишком бесчеловечно и прямолинейно, учитывая его обстоятельства. Возможно, я элементарно боялась, что на сцене оглянуться неграмотный успеешь появится чувственный маньяк…

От удивления у Сэма сделались старшие глаза.

– Ой-ей-ей! Ну… – Он посмотрел на свою кружку, после бросил суждение на окутанные тенью поля. – Сомневаюсь, что это не вдаваясь в подробности возможно.

– Надо же, как весело!

– Нет, я серьезно. Я очень бессчётно об этом думал. Ты просто учишься обитать с этой утратой, с твоими незабвенными. Потому в чем дело? они остаются с тобой навсегда, пущай даже если и отошли в мир иной. Хотя сие еще не то непереносимое горе, что обрушивается на тебя изначально и заставляет всецело иррационально метать икру на всех тех идиотов, которые живут себя припеваючи, тем временем как твой друг лицо еще умер. Нет, это что-то такое, к чему приспосабливаешься постепенно. Как к дыре в душе. Ну, я не знаю. Как если бы твоя милость был булочкой, а превратился в пончика.

Его лицо стало быть таким печальным, что я за единый вздох почувствовала себя виноватой.

– В пончика? – переспросила я.

– Ну да, сравнение, конечно, глупое, – меланхолично улыбнулся он.

– Я не хотела…

Он покачал головой. Затем хозяйственно посмотрел на траву под ногами, со временем что такое? бросил на меня опасливый взгляд:

– Ладно, оставим текущий разговор. Давай-ка автор самое лучшее отвезу тебя домой.

Мы прошли по полю к его мотоциклу. На дворе глядишь метко похолодало, и я скрестила шуршалки на груди. Сэм тотчас же протянул ми свою куртку и, как я ни отказывалась, заставил ее надеть. Куртка оказалась любо-дорого тяжелой и какой-то весть мужской. И я постаралась не вдыхать ее запах.

– Ты что, всех своих пациенток во в такой мере клеишь?

– Нет. Только тех, кто остался в живых. – (Я неожиданно рассмеялась. Несколько громче, чем хотелось бы.) – В принципе, нам не положено называть пациенток на свидания. – Он протянул ми главный шлем. – Но насколько пишущий эти строки понимаю, ты уже пуще не моя пациентка.

– А это не настоящее свидание, – подхватила я.

– Разве нет? – Он посмотрел стоймя хуй собою и задумчиво кивнул, нет-нет да и моя особа залезла на мотоцикл. – Вот и славно.

Глава 11

Придя на собрание нашей группы психологической поддержки, я почему-то не увидела дальше Джейка. И пока Дафна жаловалась на то, что ей пусть даже банку не открыть без мужчины на кухне, а Сунил рассказывал о проблемах с дележом скромного имущества брата в лоне его отпрысками, я поймала себя на том, что жду, когда-никогда откроются тяжелые красные двери в конце церковного зала. Конечно, я уговаривала себя, так сказать беспокоюсь о благополучии мальчика, которому надо распределиться с понимающими людьми переживаниями по поводу поведения отца. Я убеждала себя, что вовсе не жажду понимать как придется прислонившегося к мотоциклу Сэма.

– Луиза, а какие прямо мелочи повседневной жизни ставят в тупик тебя?

Возможно, Джейк прямо завязал с нашей группой. Возможно, он решил, что больше не нуждается в наших встречах. Насколько моя особа знаю, все рано или поздно бросают групповую психотерапию. Так и должно быть. И рано или поздно пишущий эти строки чище ни в жизнь ни одной живой души из них не увижу.

– Луиза? Мелочи жизни? Наверняка твоя милость сможешь что-нибудь вспомнить.

А я всё-таки думала о том поле, об аккуратной кухоньке пассажирского вагончика, о том, как Сэм нес под мышкой курицу с таким видом, личиной сие ценная посылка. А перышки на груди у курицы были мягкими, как легкий ветерок.

Дафна пихнула меня локтем в бок. Я вздрогнула.

– Мы обсуждали мелочи повседневной жизни, которые заставляют нас помин касательно ком о своей утрате.

– Мне не хватает секса, – заявила Наташа.

– Это вовсе не мелочи жизни, – отозвался Уильям.

– Ты просто не знал мой мужа, – фыркнула Наташа. – Нет, в самом деле. Я неудачно пошутила. Простите. Сама не понимаю, что на меня нашло.

– Шутить ни в жизнь не вредно, – взбадривающе заметил Марк.

– У Олафа учхоз было что-то надо. Вот такое. – Наташа обвела глазами присутствующих. А когда ей сам черт не ответил, расставила щипанцы приближенно на фут и выразительно кивнула. – Мы были весть счастливы.

В комнате стало быть тихо.

– Хорошо, – сказал Марк. – Приятно слышать.

– Но я не хочу, с намерением ваша милость подумали… Словом, я не хочу, чтоб гоминидэ думали… так сказать у него был крошечный…

– Уверен, последняя вязальная игла в колеснице о твоем муже беспричинно не думает.

– Но если твоя милость не перестанешь об этом однако срок твердить, я точно подумаю, – сказал Уильям.

– Но я не желаю, так чтобы твоя милость думал о пенисе мой мужа! – возмутилась Наташа. – Более того, я запрещаю тебе о нем думать.

– Тогда склифосовский трендеть по поводу его пениса! – рассердился Уильям.

– А мы можем перешепнуться о чем-нибудь другом, за вычетом пенисов? – попросила Дафна. – А то ми сделано каплю не по себе. Монахини били нас линейкой даже если за произнесенное громко речение «промежность».

Марик досадливо поднял руки:

– Мы можем изъяснить о чем-нибудь еще, кроме… И вернуться к символам утраты. Луиза, ты, кажется, собиралась нам рассказать, какие повседневные барахло напоминают тебе о твоей утрате.

Я задумалась, пытаясь не обращать внимания на то, что Наташа вдругорядь расставила руки, не проронив ни звука измеряя какую-то всего ей одной ведомую длину.

– Думаю, мне не хватает рядышком человека, с которым аз многогрешный могла бы до этого времени обсудить, – произнесла автор и сразу услышала одобрительные шепотки. – Я хочу сказать, что не принадлежу к числу тех, у кого чрезмерно беспредельный диск друзей. Я встречалась со своим последним парнем целую вечность, и мы… одиноко никуда не ходили. А затем появился Билл. И мы целое сезон о чем-нибудь говорили. О музыке, о людях, о том, что мы сделали или хотели бы сделать, и мне ни в жизнь не приходилось волноваться, что я не то ляпнула или кого-то обидела, вследствие чего который спирт меня попросту достал. А теперь аз многогрешный переехала в Лондон и оказалась самоё по себе, далеко от семьи, да и вообще, чтоб говорить с ними… должно несгибаемо подпоясаться.

– Верно, – поддакнул Сунил.

– А прямо без дальних слов у меня в жизни происходит вещь такое, о чем ми хотелось бы с ним поболтать. Мысленно моя персона неизменно с ним говорю, но это не одно и то же. Мне не хватает внутренние резервы прямо-таки спросить: «Эй, а что твоя милость об этом думаешь?» – зная, что бы спирт ни сказал, все будет в самую точку.

Группа на минуту притихла.

– Луиза, ты можешь побеседовать с нами, – сказал Марк.

– Это… не так просто.

– Ну, это век непросто, – заметила Линн.

Я посмотрела на их доброжелательные, внимательные лица. Нет, похоже, эти ребята суммарно нуль не поняли из того, что я им сказала. А если и поняли, то неправильно.

Дафна поправила кроткий шарф:

– Да все без труда как дважды два. Луизе нужен другой породы парень, с которым не грех было бы поговорить. Конечно нужен. Ты молодая и привлекательная. Найдешь себя другого. Да и ты, Наташа, тоже. Вперед! Мне уже запоздно разыскивать себя кого-нибудь, но вам ужак как следует не из чего создавать в этом вонючем задрипанном зале. Прости, Марк! Вам, девочки, полагается плясать до упаду и веселиться!

Мы с Наташей переглянулись. И, судя по ее взгляду, Наташе не меньше мои желательно танцевать.

Я сразу же вспомнила о Сэме со «скорой» и поспешно отогнала эту тезис прочь.

– А если тебе понадобится новомодный пенис, – начал Уильям, – не сомневаюсь, что мог бы запланировать…

– Поговорили – и будет. Переходим к желаниям, – заявил Марк. – Кто-нибудь удивился тому, что мы всего-навсего сколько выяснили?


Я вернулась домой, выжатая как лимон, в четверть десятого вечера и неожиданно обнаружила затем Лили. Одетая в пижаму, она лежала на диване преддверие телевизором. Я даже выронила сумку:

– И давно твоя милость здесь?

– С самого завтрака.

– Ты в порядке?

– Мм…

Ее лицо было ужасающе бледным, что говорило или о крайней усталости, или о болезни.

– Тебе нездоровится?

Лили хоть не потрудилась увеличить на меня глаза. Она ела из миски попкорн, нерадиво подбирая со дна крошки.

– Просто теперь ми недавно небыстро даже что-нибудь делать.

Тем временем загудел радиотелефон Лили. Она равнодушно посмотрела на пришедшую эсэмэску и запихнула интертелефон под диванную подушку.

– У тебя всерьёз по сию пору в порядке? – вследствие повремени спросила я.

– Все прекрасно.

Однако выглядела симпатия вдали не прекрасно.

– Я могу помочь?

– Я же сказала, что у меня совершенно прекрасно.

На меня возлюбленная по какой-то причине не смотрела.


Эту ночь Лили провела у меня дома. А на следующий день, как раз в некоторых случаях моя персона собиралась на работу, позвонил мистер Трейнор и попросил подманить Лили к телефону. Она лежала, вытянувшись во всю длину на диване, и, узнав, кто ее просит, пассивно посмотрела на меня, нехотя взяла трубку и стала не проронив слова слушать, что ей говорит мистер Трейнор. Его слов я, естественно, понимать не могла, но тон его голоса был аспидски ласковым, успокаивающим, нежным. Когда дьявол закончил, Лили, сделав небольшую паузу, бросила:

– Хорошо. Отлично.

– Значит, ты собираешься сойтись с ним снова? – спросила я, получив наоборот трубку.

– Он хочет прикатить в Лондон повидаться со мной.

– Ну, это жуть мило…

– Но он не может сваливать сверх меры издали от дома, так как  возлюбленная в любой секунда может сынициировать рожать.

– Я могу тебя к нему отвезти.

– Не надо.

Лили села, подтянув коленки к подбородку, взяла пульт и принялась переключать каналы.

– Может, хочешь об этом поговорить? – в дальнейшем минутного молчания предложила я.

Но Лили не удосужилась откачнуться от телевизора, и я поняла, что разговор закончен.


В четверг мы пошла к себе в спальню и, сытно закрыв дверь, позвонила сестре. Мы перезванивались сколько-нибудь единовременно в неделю. Теперь, когда-когда моя спор с родителями сильнее не разделяла нас с Триной, как следует минное поле, нам стало с огромной форой полегче общаться.

– Как думаешь, это нормально?

– Папа рассказывал, что, эпизодически ми было шестнадцать, я как-то аж двум недели с ним не разговаривала. Только огрызалась. А ведь автор этих строк позднее была в полном смысле слова довольна жизнью.

– Она не огрызается. Но выглядит архи несчастной.

– Все подростки выглядят несчастными. По определению. На самом деле быть озабоченным есть расчет в частности о внешне тотально довольных жизнью. Возможно, за внешней веселостью скрываются серьезные проблемы. Или булимия, или склонность к клептомании.

– Она провалялась на диване безвыездно последние три дня.

– Ну и что с того?

– Думаю, у нее хоть сколько-нибудь случилось.

– Ей шестнадцать. Ее папаша по отношению ко всему не знал о ее существовании и сделал уходим давно до ее рождения. Мамаша вышла замуж, выражаясь словами Лили, за какого-то урода, у девочки тандем братьев-разбойников, талантливых учеников Реджи и Ронни Крэй [12] , а ее дом сменила замки на входной двери. На ее месте я бы равным образом валялась на диване и рыдала, – сказала Трина, во всё горло прихлебывая чай. – И в довершение всего она живет с особой, которая напяливает на работу в бар лоснящийся необученный спандекс и называет сие карьерой…

– Люрекс. Это люрекс.

– Не имеет значения. Итак, а когда твоя милость собираешься встретить себя приличную работу?

– Скоро. Просто спервача ми нужно… понять, на каком мы свете. Словом, прояснить ситуацию.

– Эту ситуацию.

– Она в депрессии. И у меня за нее болит душа.

– А знаешь, что может меня погрузить в депрессию? То, как ты держишь посул вчинить другую жизнь, при этом жертвуя на вывеску из-за первого встречного бомжа.

– Уилл не был бомжом.

– А вот Лили да. Ты ведь аж дельно не знаешь эту девчонку. А тебе потребно быть в сборе на том, воеже перемещаться дальше. Рассылать резюме, вызывать тревогу нужные знакомства, вскрывать приманка достоинства, а не искать оправдания тому, вследствие чего твоя милость топчешься на месте.

Я уставилась в небо. Из соседней комнаты доносилось глухое бурканье телевизора, кроме моя особа услышала грохот шагов в сторону кухни, трепание дверцы холодильника и снова шаги инверсно к дивану.

Немного понизив голос, я продолжила:

– Трин, а что бы твоя милость сделала на моем месте? Ребенок мужчины, которого твоя милость любила, появляется на пороге твоего дома, и ни одна живая суть не желает пахнуть за него ответственность. Неужели твоя милость как и умыла бы руки?

Сестра а именно удивления достойно притихла, что с ней бывало нечасто. И я почувствовала себя обязанной возобновлять говорить.

– Представь, что это был бы повзрослевший на восемь планирование Том, и он сказал бы, что поругался с тобой, уж не знаю за чего. Сказал бы, что он никому не нужен, а теперь слетел с катушек. Так, по-твоему, это было бы нормально, если бы одинарный человек, к которому дьявол обратился за помощью, отвернулся бы от него, решив, что ему не нужен нынешний геморрой? И просто бы отвалил, прикинув, что так для него бросьте лучше? Трин, я пытаюсь создавать то, что должно. Ты уж извини, о’кей? – (В ответ тишина.) – Это помогает ми жить. О’кей? Это помогает ми вкушать себя полезной.

Сестра беспричинно протяжно молчала, что я контия было решила, как возлюбленная вышла в другую комнату.

– Трин?

– Ну ладно. Я вроде в свое промежуток времени читала в «Социальной психологии» нечто по поводу того, что подростки не выносят душеспасительных бесед с глазу на глаз.

– Так мне что, объясняться с ней при помощи дверь?

Уверена, когда-нибудь ми удастся наговориться с сестрой по телефону так, с целью не услышать усталых вздохов человека, которому нельзя не передразнивать всё-таки до сей времени раз в год по обещанию для идиотов.

– Нет, тупица. Это означает, что, коли твоя милость хочешь ее разговорить, вы должны заварить кашу свершать как бы вместе, как одна команда.


В пятницу по дороге с работы на флэт ваш покорный слуга заскочила в хозяйственный магазин. Затем, нагруженная, пунктуально ишак, с трудом преодолела цифра лестничных пролета и вошла к себе. Лили была там, где я и ожидала, на диване пред телевизором. Она неохотно подняла глаза:

– А что сие тама у тебя такое?

– Краска. Моя квартира выглядит больно уныло. Ты сама говорила, что ее приходится каплю освежить. Думаю, мы можем вызволиться от этого старья из «Магнолия маркет».

Лили безусловно оживилась. Я притворилась, мнимый с головой ушла в приготовление выпивки, но краем глазищи увидела, что она потянулась, а затем подошла к пакетам и принялась ознакомляться банки с краской.

– Сомневаюсь, что эта окажется побольше веселой. Она ведь бледно-серая.

– Мне сказали, в ту же минуту сие модно. Но если тебе кажется, что она не годится, я могу изнемочь ее обратно.

Лили единаче крата посмотрела на банку:

– Да нет, небось сойдет.

– Я вот здесь подумала, что в гостевой комнате позволено довольно предпринять двум стены кремовыми, а одну – серой. Как по-твоему, хорошенького понемножку нормально?

Во время разговора автор этих строк серьёзно разворачивала малярные кисти, стараясь не смотреть на Лили. Затем моя персона переоделась в старую рубашку с шортами и попросила Лили вобрать музыку.

– А какую именно?

– На твой выбор. – Я оттащила седалище в сторону и расстелила по стены пленку. – Твой папашка говорил, что в музыке мы совершеннейший профан.

Она ничего не ответила, хотя я, несомненно, ее заинтриговала. Я открыла банку с краской и принялась ее перемешивать.

– Он заставил меня впервой в жизни устроиться на концерт. Не попсы, а классической музыки. Я согласилась только что потому, что только в такой мере могла приневолить его отправиться в свет. Поначалу возлюбленный ужас хочешь не хочешь выходил из дому. Он надел хорошую рубашку и выходной пиджак, и я впервинку увидела его таким… – Я вспомнила собственный шок, когда-когда увидела оный скупой кубовый воротничок и его лицо – мурло человека, которым дьявол был до инцидента. – Так или иначе, я приготовилась задыхаться со скуки и прорыдала всю вторую часть. Это самая потрясающая вещь, которую ваш покорный слуга со временем слышала.

После короткого молчания Лили спросила:

– А что сие было? Что вы слушали?

– Сейчас как следует и не вспомню. Сибелиус? Есть такой?

Лили всего-навсего передернула плечами. Я продолжила красить, Лили топталась рядом. Затем взяла кисть. Поначалу возлюбленная молчала, но в конце концов одну крошку забылась в ходе монотонной работы. Она трудилась адски аккуратно, стараясь, в надежде фабра не капала, и вытирая кисточку о край банки с краской. Мы практически не разговаривали, нешто который под нос обменивались просьбами: Не могла бы твоя милость вручить маленькую кисточку? Как думаешь, а это проступит чрез второстепенный слой? И только путем получас ледышка среди нами начал таять.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась я, сделав пару шагов назад, с намерением налюбоваться плодом своих рук. – Как считаешь, мы осилим вторую?

Лили передвинула пленку и принялась за следующую стену. Она поставила какую-то альтернативную рок-группу, о которой ваш покорнейший слуга вовеки не слышала; вербункош была беззаботной и очень приятной. Я снова принялась за работу, стоически не обращая внимания на боль в плече и напавшую на меня зевоту.

– Тебе необходимо обставиться какими-нибудь картинами.

– Ты совершенно права.

– У меня в родных местах питаться большая размножение Кандинского. В моей комнате возлюбленная заключая не в тему. Если хочешь, могу тебе ее отдать.

– Спасибо.

Теперь эксплуатация пошла у нее маленько спорее. Лили широкими мазками красила стену, ювелирно обходя окна.

– Я вот после этого подумала… Наверное, нам все же игра стоит свеч перемолвиться с мамой Уилла. Твоей бабушкой. Как насчет того, дабы ей написать?

Лили не ответила. Согнувшись в три погибели, она красила стену рядком плинтуса. Наконец возлюбленная поднялась и посмотрела на меня:

– А она такая же, как он?

– Такая же, как кто?

– Миссис Трейнор. Она такая же, как мистер Трейнор?

Я спустилась с ящика, на котором стояла, с целью было складно красить, и вытерла кисточку.

– Она… другая.

– Ты что, хочешь таким образом сказать, что она тупая корова?

– Она вовсе не тупая корова. Она такая… Просто, так чтобы проведать ее получше, нужно время. Вот и все.

Лили косо покосилась на меня:

– Значит, ты все же хочешь сказать, что она тупая телка и я ей определённо не понравлюсь.

– Я совсем другое имела в виду. Просто симпатия из тех людей, кто не привык не делать секрета приманка чувства.

Лили вздохнула и положила кисть:

– Похоже, я единственный личность на земле, которому посчастливилось как вместе с неба свалился проведать о наличии у него бабушки и дедушки, а после сего обнаружить, что он им обоим не понравился.

Мы удивленно уставились побратанец на друга. А потом всецело внезапно расхохотались.

А затем мы непременно закрыла банку с краской.

– Ну ладно, – сказала я. – Пойдем развлечемся.

– Куда?

– Ты сама говорила, что мне надлежит повеселиться. Вот ты и скажешь куда.


Я по очереди вытаскивала из картонной коробки домашние топики, сей поры напоследках Лили не одобрила одинокий из них, а затем позволила ей затащить в похожий на пещеру масса в глухом закоулке в районе Вест-Энда, где вышибалы знали Лили по имени и всем было двадцать единожды наплевать, что ей, возможно, еще нет восемнадцати.

– Музыка девяностых. Замшелое ретро, – радостно сказала она, и я постаралась не слишком раскидываться мыслями о том, что в ее глазах я, достоит быть, бабушка рухлядь.

Мы танцевали. Танцевали так, что я забыла обо всем, и пот струился по спине, и волосы повисли слипшимися прядями. Более того, разболевшееся окорок заставило меня усомниться, смогу ли моя персона грядущее поставить ногу за барную стойку. Мы танцевали так, личиной дрыгоножество составляли суть нашей жизни. Но, боже правый, как это было здорово! Ведь моя особа забыла, что такое настоящая весть существования: даровитость пропасть в звуках музыки, сложение долею толпы, однородной органической массы, колышущейся в такт брит-попа. За несколько жарких темных часов проблемы улетели прочь, как гелиевые шарики, и я забыла обо всем: о жуткой работе, о занудном боссе, о своей неспособности ворошиться дальше. И я моментально стала особенной. Живой, подвижной, веселой. Я разглядела в толпе Лили, ее глаза были закрыты, волосья разметались по лицу, на котором застыло странное сосредоточенное и одновременно отрешенное выражение, характерное для человека, забывшегося в танце. А когда Лили открыла штифты и посмотрела из первых рук на меня, я увидела у нее в руке бутылку, открыто не с кока-колой, и уже собралась было рассердиться, но неожиданно для себя улыбнулась счастливой, широкой улыбкой, машинально по зрелом размышлении о том, как все же странно, что именно таковой запутавшийся ребенок, тот или другой и себя-то ясно не знает, успешно учит меня науке ютиться полной жизнью.


Вокруг нас бурлил ночной Лондон, невзирая на то сколько было пара часа ночи. Ненадолго остановившись, в надежде Лили могла учинить селфи на фоне театра, рекламы китайского фильма «Вздох» и парня, одетого огромным медведем (похоже, она хотела закрепить чуть ли не каждое событие), мы принялись змеиться по людным улицам в поисках ночного автобуса. Мы проходили мимо лавок с кебабом, орущих алкашей, сутенеров и крикливых девиц. Мое бедро анормально пульсировало, клейкий мыло тягостно холодил кожу под влажной одеждой, но я по старинке чувствовала неестественный сейша энергии, словно бы у меня открылось во-вторых дыхание.

– Бог его знает, как мы ныне доберемся домой, – полнокровно заявила Лили.

И тут меня неизвестный окликнул:

– Лу!

Я посмотрела сквозь в сторону и увидела Сэма, высунувшегося из окна «скорой». И не успела ваш покорный слуга помахать ему рукой, как он, проехав посредством разделительную линию, нелицеприятно развернул железо в нашу сторону.

– А куда сие твоя милость направляешься?

– Домой. Если, конечно, нам удастся встретить автобус.

– Прыгайте в машину. Живей. Я два раза советовать не буду. Мы уже заканчиваем дежурство. – Сэм покосился на сидевшую неподалёку с ним женщину. – Да ладно тебе, Дон! Она наша пациентка. Перелом бедра. Не можем же пишущий сии строки вынудить ее получать удовольствие на своих двоих домой.

Лили, не скрывая своего восторга от столь неожиданного поворота событий, посмотрела на меня. А затем задняя проем открылась, и какая-то девочка в форме парамедика загнала нас внутрь.

– Сэм, ты доиграешься до того, что нас уволят, – сказала она, жестом пригласив нас разоряться на каталку. – Привет! Я Донна. Ой, а ведь моя персона тебя помню. Ты та, что…

– …свалилась с крыши дома. Ага.

Лили притянула меня к себе для очередного селфи, на этот единовременно в «скорой», и я сделала вид, как бы не заметила округлившихся очи Донны.

– И где же вас были? – крикнул с переднего сиденья Сэм.

– Танцевали, – ответила Лили. – Я все пытаюсь растолковать Луизе, что пора бросить управлять себя как унылая старушка перечница. А можно ввести сирену?

– Нельзя. Так куда ваша сестра ходили? Вопрос от еще одного старого пердуна. Хотя автор все равно не пойму.

– В «Двадцать два», – сказала Лили. – На Тоттенхэм-Корт-роуд.

– Сэм, это там, слабо да мы вместе с тобой выезжали на срочную трахеотомию.

– Я помню. Похоже, вы неплохо провели ночь.

Он поймал выше- лицезрение в зеркале заднего вида, и я слегка покраснела. Я даже немножко загордилась тем, что ходила танцевать. Значит, еще не все потеряно. И я могу присутствовать ничуть другим человеком, а не только убогой барменшей из аэропорта, для которой неплохо скоротать время – это навернуться с крыши.

– Было здорово, – просияла я, увидев в зеркале, как вокруг его зыркалки разбежались веселые морщинки.

Затем спирт посмотрел на экран компьютера на приборной доске:

– Вот черт! У нас спешный предписание в «Спенсерс».

– Но мы же едем в обратную сторону! – возмутилась Донна. – И почему Ленни все время эдак с нами поступает? Да он легко садист.

– Все остальные аппаратура заняты.

– А что происходит? – поинтересовалась я.

– Срочная процесс подвернулась. Придется вам высадить. Хотя сие капли недалече от твоего дома. Ну как, идет?

– «Спенсерс», – нелегко вздохнула Донна. – Великолепно. Ну все, держитесь, девочки.

Пронзительно завыла сирена. «Скорая» сорвалась с места и, мигая синим проблесковым маячком, под восторженный визг Лили помчалась вперед.

Чуть ли не каждый уик-энд, сказала нам Донна, в некоторых случаях автор схватились за поручни, дай тебе оберегать равновесие, на станцию скорой помощи поступает приглашение из «Спенсерса» с просьбой ввергнуть в порядок тех, кто уже не стоит на ногах ко времени закрытия, или заштопать парней, у которых по прошествии шести пинт пива пробуждается наступательный стиль и начисто сносит крышу.

– Эти юнцы в расцвете сил должны на душе верно ангелы поют жизни, а вместо сего они тратят весь круг сверхсметный фунт, каковой зарабатывают, на то, ради доучить себя до невменяемого состояния. Каждую чертову неделю.

И уже чрез небольшую толику минут «скорой» пришлось смахнуть скорость, чтоб не задавить пьяную компанию, вылезшую на мостовую. Объявление на закопченных окнах ночного клуба «Спенсерс» гласило: «До 10 вечера для девушек горячительное бесплатные». Несмотря на веселое улюлюканье и кричащие наряды гостей холостяцких вечеринок и просто гуляющих, микроклимат на запруженных улицах близко питейных заведений была правильнее не карнавальной, а лихорадочной и взрывоопасной. Я осторожно выглянула в окно.

Сэм открыл заднюю янус и взял свою укладку.

– Оставайтесь в машине! – приказал некто и вылез наружу.

К нему подошел полицейский, самую малость пробормотал, и они на пару подошли к сидевшему на краю тротуара парню, из раны на виске у которого что есть силы хлестала кровь. Сэм присел прежде парнем на корточки, а полицейский тем временем отгонял пьяных зевак, добровольных помощников и воющих девиц с размазанной по щекам тушью. Казалось, предлогом парня окружила ватага недурственно одетых статистов из «Ходячих мертвецов», окровавленных, отупело раскачивавшихся, бормочущих себя под нос и периодически падающих с ног.

– Ненавижу такую работу. – Донна принялась наскороту рыться в куче упакованных в пластик медикаментов. – Нет чтобы доставить нам требование к роженице или симпатичной бабулечке с кардиомиопатией. Твою мать! Ну вот, началось.

Сэм только стал пробовать рану пострадавшего, когда-никогда какой-то парень, растительность которого были непроницаемо намазаны гелем, а воротник рубашки совершенно пропитался кровью, нечаянно схватил Сэма за плечо:

– Эй! Мне нужно в «скорую»!

Сэм медленно повернулся к пьяному дебоширу, какой при разговоре брызгал слюной и кровью.

– Отвали, приятель. Хорошо? Не мешай ми свершать мою работу!

Но парень, похоже, уже был под приличным градусом и ходов не писал. Он посмотрел на своих дружков, а затем опять накинулся на Сэма, плюясь и рыча:

– Не смей ми говорить, воеже автор этих строк отвалил!

Сэм, не обращая на него внимания, продолжил проверка первого раненого.

– Эй! Эй, ты! Мне надо в больницу! – повторил парень, пихнув Сэма в плечо. – Эй!

Сэм остался работать на корточках, погрузившись в задумчивость. Затем как черепаха выпрямился и повернулся, оказавшись из себя к лицу с нарушителем спокойствия.

– Сейчас автор тебе что-то объясню в доступных для тебя выражениях. Ты не сядешь в автомобиль «скорой помощи», понятно? Так что побереги силы, сынок, возвращайся к своим дружкам, приложи лед, а утром сходи к доктору.

– Ты что, будешь меня учить?! Я оплачиваю твою зарплату. И у меня, блин, сломан нос!

Сэм пытался взнуздать его взглядом, но парень никоим образом не унимался. Он размахнулся и толкнул Сэма в грудь.

– Ой-ей-ей! – охнула Донна.

Из груди Сэма вырвалось глухое рычание.

– Ну ладно. Я тебя предупредил…

– Ты еще будешь меня предупреждать! – пренебрежительно выплюнул парень. – Будешь меня предупреждать! Да кем твоя милость себя возомнил?!

Донна, выскочив из машины, рысцой понеслась к полицейскому. Она что-то прошептала ему на ухо, и тот оглянулся. Выражение лица у Донны было умоляющим. Парень продолжал орать благим матом и чертыхаться, толкая Сэма в грудь.

– Нет, сперва-наперво твоя милость поможешь мне, а уж попозже займешься сим недоноском!

Сэм поправил воротник. Его лицо мнительно окаменело.

У меня перехватило дыхание, но тут в среде ними встал полицейский. Донна, дергая Сэма за рукав, принялась тихонько подталкивать его к раненому парню на краю тротуара. Полицейский, самую малость втихомолку лопоча в рацию, очень держал пьяного хулигана за плечо. Внезапно оный повернулся и смачно плюнул Сэму на куртку:

– Да пошел ты!

От неожиданности всегда хоть где замерли. Сэм напрягся во всех отношениях телом.

– Сэм! Сэм! Иди сюда! Помоги мне, пожалуйста. Ты мне нужен. – Донна опять-таки потащила его в сторону парня, сидевшего на краю тротуара. Я бросила взор на лицо Сэма: его глаза блестели холодным блеском, как два бриллианта. – Ну давай же! Пора чиститься отсюда, – сказала Донна, и они принялись лгать полумертвого парня в «скорую».


Сэм сосредоточенно вел машину. Мы с Лили втиснулись на переднее сиденье рядышком с ним. И хотя Донна успела удалить его куртку, он ни на кого не смотрел, на небритых щеках ходили желваки.

– Могло взяться и хуже, – радостно заметила Донна. – Тут в прошлом месяце одного мальца вырвало стойком ми на голову. Причем маленькое пугало сделало сие нарочно. Он засунул щипанцы себя в горло и подбежал ко мне позади лишь потому, что я сказала, что я ему не чертово зеленый огонек и не собираюсь перевозить его домой. – Она поднялась и потянулась за энергетическим напитком, каковой держала под рукой. – Просто напрасная затрата сил. Как только подумаешь, что мы могли бы произвести заместо того, дай тебе подчищать скверный за мелким пакостником… – Она сделала великоватый глоточек и посмотрела на парня, лежавшего в полубессознательном состоянии на носилках. – Нет, я просто отказываюсь понимать. И что только лишь творится у них в голове.

– Не слишком много, – буркнул Сэм.

– Угу. А вот сего приятеля полагается поддерживать на коротком поводке. – Донна потрепала Сэма по руке. – В прошлом году возлюбленный уж получил одно предупреждение.

Сэм смущенно покосился на меня:

– Мы тогда должны были разобрать девушку на Коммершиал-стрит. Лицо – сплошное кровавое месиво. Бытовуха. А когда моя персона ранее грузил девицу на каталку, ее парень выскочил из паба и снова набросился на нее с кулаками. Вот я и не сдержался.

– Ты что, ему врезал?

– Причем не один раз, – фыркнула Донна.

– Дон, видела бы ты, в каком состоянии была та девица.

– В любом случае ему более не стоит нарываться на неприятности. А иначе его выгонят со службы.

– Спасибо, – сказала я, в отдельных случаях нас с Лили выпустили из машины. – За то, что подбросил.

– Не мог же аз многогрешный покинуть вы одних в этом дурдоме на открытом воздухе.

Наши философия на секунду встретились. Но затем Донна борзо закрыла дверь, и они поспешили занести в больницу кровный потертый темпераментный груз.

– Он на тебя в открытую запал, – заметила Лили, при случае «скорая» скрылась из виду.

Надо же, а я и забыла, что она тут. Вздохнув, я полезла в карман за ключами.

– Он бабник.

– Ну и что? Положить на это с прибором, – заявила Лили, если пишущий эти строки открыла дверь. – Я хочу сказать, если бы аз многогрешный была такого склада старой. И отчаявшейся. Как ты.

– Лили, я не уверена, что готова к серьезным отношениям.

Она шла по-за меня, и поэтому я, конечно, не могла ничто утверждать, но что-то ми подсказывало: ноне наш брат поднимались по лестнице, эта несносная девчонка строила ми рожи.

Глава 12

Я написала обращение Трейнор. Я не стала называть о Лили, сообщив только, что я вернулась из путешествия и через пару недель буду с другом в ее краях и хотела бы, разве можно, ее поприветствовать. Я отправила послание срочной почтой и, бросив его в почтовый ящик, нечаянно почувствовала странное волнение.

Папа сообщил ми по телефону, что она покинула Гранта-хаус немного погодя позже смерти Уилла, и добавил, что все служащие в замке были нож острый удивлены, но я разом вспомнила, как выследила мистера Трейнора с Деллой, и у меня, естественно, возникли кое-какие сомнения по поводу искренности удивления сих самых служащих. В маленьком городишке сберечь как бы в секрете по определению невозможно.

– Она очень серьёзно перенесла историю с сыном, – сказал папа. – И как только симпатия уехала, эта рыжеволосая тут же взяла быка за рога. Хваткая дамочка, что есть, то есть. Ну что в дальнейшем говорить, безукоризненный мужик, еще не лысый, важный дом – словом, ясно, что такой долготно безраздельно не останется. Кстати, Лу, ты не могла бы перешепнуться со своей мамой по поводу ее подмышек? А то ей бойко придется косы заплетать, разве возлюбленная их напоследок не побреет.

Я постоянно думала о миссис Трейнор, больно гадая, как она отнесется к появлению Лили. Что ж, я прекрасно помнила оборот радости и недоверия на лице мистера Трейнора во время их встречи. Интересно, а эта весть на худой конец а именно поможет заживить ее душевные раны? Иногда, глядя, как Лили смеется во время телевизионной передачи или задумчиво смотрит в окно, я настолько как на блюдце видела в чертах ее лица одинаковость с Уиллом – такой же наглядно воспроизведенный паяльник и такие же около славянские скулы, – что мне становилось тяжко дышать. (В такие минуты Лили издревле говорила: «Перестань беспричинно глупо таращиться, Луиза. Ты меня бесишь».)

Лили переехала ко мне на две недели. Таня Хотон-Миллер позвонила сказать, что они всей семьей отправляются в отпуск в Тоскану, но Лили с ними путешествовать не хочет.

– Честно говоря, учитывая ее поведение, это даже к лучшему. Она меня утомляет.

На что автор этих строк законно заметила, что поскольку Лили в домашних условиях прагматично не бывает, а Таня поменяла замки на входной двери, то Лили не мудрствуя лукаво материально не может пусто утомлять, если, конечно, она не барабанит в окно, сопровождая сие горестными причитаниями. Ответом ми было короткое молчание.

– Когда у вас появятся собственные дети, – напоследях измученно обронила Таня, – вы, бытийствовать может, поймете, что я имею в виду.

Господи, бесконечно настоящий крутой в рукаве у всех родителей! И где стрела-змея ми понять?!

Таня предложила ми деньги, дай тебе испещрить траты на содержание Лили, ноне их не будет. Но я заносчиво отказалась, хотя, по правде говоря, фабула Лили обошлось ми несравнимо дороже, чем я рассчитывала. Лили, как оказалось, не желала обходиться фасолью на тосте или сэндвичами с сыром. Она просила наградить ей денег и возвращалась с домашним хлебом, экзотическими фруктами, греческим йогуртом, экологично чистым цыпленком – одним словом, с основными продуктами питания среднего класса. И я стихийно вспоминала Танин изба и то, как Лили стояла недалеко огромного холодильника и бездумно закидывала в рот кусочки свежего ананаса.

– Кстати, – сказала я, – а кто ёбаный Мартин?

В разговоре который раз повисла короткая пауза.

– Мартин – мой бывший друг. Лили настаивает на том, в надежде с ним увидеться, пленительно зная, что мне сие неприятно.

– А можно ми комната его телефона? Чтобы знать, где она. На всякий пожарный, временно вам не будет.

– Номер телефона Мартина? А мне-то возлюбленный зачем?! – взвизгнула Таня, и телефон отключился.


Со времени моей встречи с Лили нечто нечувствительно изменилось. И не то с намерением мы свыклась с постоянным подростковым бедламом в своей без малого порожний квартире, и все же моя персона стала приобретать охотка от присутствия в своей жизни Лили. Приятно было лакомиться не в одиночестве, а в компании, корпеть с ней рядом на диване предварительно телевизором, обмениваясь репликами по поводу происходящего на экране, и с непроницаемым внешне ведать ее стряпню. «Ну и откуда ми было знать, что для картофельного салата нужен отварный картофель? Господи бог мой, это же прямо салат!»

На работе аз многогрешный прислушивалась, как папаши, отправляясь в деловую поездку, желали своим отпрыскам спокойной ночи: «Не расстраивай мамочку, Люк… Да неужели?.. Нет, правда? Какой малый с головой мальчик!» За этим решительно следовала смущенная улыбка, когда-когда они понимали, что нам совершенно слышно, а потом разговор шипящим себе под нос по телефону с аргументами в свою защиту: «Нет, я тогда совсем не обещал подчистить его затем школы. Нет, я был архи занят в Барселоне… Да, был… Нет, ты просто не слушала».

В моей голове не укладывалось, как можно было принести кому-то жизнь, предаваться чему сего ребенка, пещись о нем, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, заявить, примерно твоя милость до смерти утомлен, а потом обменить замки, с тем не пускать его в дом. Ведь шестнадцать лет – это детский возраст, так? Несмотря на все попытки Лили притворяться взрослой, я видела, что она пока что стопроцентный ребенок. Это чувствовалось по тому, как она легко и просто возбуждалась и приходила в восторг. По тому, как она зачастую дулась, корчила рожи пизда зеркалом в ванной и мгновенно засыпала невинным сном.

Я вспоминала свою сестру с ее чистой любовью к Тому. Вспоминала своих родителей, денно и нощно готовых взять шефство нас с Триной и протянуть руку помощи, даже если да мы не без; тобой давным-давно вышли из детского возраста. И в такие моменты моя персона как никогда горестно жалела о том, что в жизни Лили не было Уилла и что его в отлучке в моей жизни. Уилл, ты должен был бытийствовать в этом месте , не проронив слова укоряла я его. На этом месте надо был бытовать твоя милость .


Я взяла себя воскресенье день, что, по мнению Ричарда, было грубым нарушением дисциплины. («Вы вернулись на работу общей сложности отлично недель назад. Я просто ума не приложу, с какой сие стати вам собираетесь опять исчезнуть».) Я улыбнулась и, как хорошая ирландская девушка, поблагодарила Ричарда низким реверансом, а затем отправилась домой, где застала Лили за покраской стены в гостевой комнате в ярко-зеленый цвет.

– Ты вроде говорила, что хотела произвести стены поярче, – увидев, что я стою с отвисшей челюстью, бросила Лили. – Я сама заплатила за краску.

– Ладно. – Я сняла накладка и расшнуровала туфли. – Только постарайся, пожалуйста, до вечера закончить. Потому который автор этих строк взяла на завтра отгул, – переодевшись в джинсы, добавила я. – Я собираюсь выказать тебе кое-какие вещи, которые любил твой папа.

Она застыла, ярко-зеленая масть капала с кисточки на ковер.

– Какие такие вещи?

– Сама увидишь.


Мы ехали целехонький будень под саундтрек музыкальной подборки из айпода Лили, в результате аюшки? душераздирающие траурные молитва о любви и разлуке поуже чрез один момент сменялись бьющим по ушам яростным гимном ненависти к человечеству. Я же оттачивала художество шпионить за дорогой, не обращая внимания на шум, а сидевшая возле Лили заседатель в такт музыке, период от времени выбивая по приборной доске барабанную дробь. Хорошо, подумала я, что она получает отрада от поездки. Но вот в чем дело? всё непонятно, так это зафигом человеку двум барабанные перепонки.

Мы начали со Стортфолда, я показала Лили места, где мы с Уиллом нормально делали остановку, дай тебе перекусить, места для пикника в полях за городом, его любимые скамейки недалеко замка, и Лили из вежливости старалась не демонстрировать, как ей скучно. Хотя справедливости в угоду овчинка выделки стоит заметить, что очень бедственно изображать восторг от созерцания бесконечных полей. Поэтому ваш покорный слуга просто-напросто рассказала ей, что, если наша сестра исключительно познакомились, Уилла ни за какие коврижки было не вытащить из дому и как путем различных уловок, так чтобы одолеть его упрямство, я начала помалу строить умозаключение его на улицу.

– Ты должна понять, что твой батюшка ненавидел находиться во власти от других, потому кто хочешь размер выработки на улицу дьявол переносил шибко болезненно, ввиду его мучила пусть даже не сама подначальность от своих помощников, а скорее то, что это видят другие.

– Даже разве сие была ты.

– Даже разве сие была я.

Она на секунду задумалась.

– Мне это в свой черед было бы неприятно. Я, например, претерпевать не могу, от случая к случаю меня видят с мокрой головой.

Мы посетили художественную галерею, где Уилл учил меня выделять «хорошее» современное умение от «плохого» (чего автор этих строк в такой мере и не научилась делать), но практически всё-таки картины на стене вызывали у Лили лишь только кислую гримасу. Мы заглянули в винную лавку, где Уилл в свое минута заставил меня познать отличаются как небо и земля сорта преступление («Нет, Лили, ныне автор не будем дегустировать вина»), а затем отправились в тату-салон, где он некогда уговорил меня произвести татуировку. Лили попросила у меня денег в долг, с целью совершить себя нательная живопись (я еле не разрыдалась от облегчения, нет-нет да и знаток сказал, что никаких татуировок для лиц помоложе восемнадцати лет), а потом уговорила меня представить мою наколку в виде маленькой пчелки. Это был единодержавно из тех редких случаев, когда-никогда ми посчастливилось свершить на нее впечатление. Она громко расхохоталась, узнав, какую татуировку выбрал для себя Уилл: слова «Употребить до 19 марта 0007 года», выколотые на груди.

– У тебя аккуратно такое же мерзкое чувствование юмора, – заявила автор этих строк Лили, тем самым безоговорочно доставив ей удовольствие.

И в этот миг большак салона, услышав выше- разговор, заметил, что у него очищать рожа пирушка татуировки.

– Я храню фотоотпечаток всех сделанных мной тату, – сказал он, улыбнувшись из-под висячих напомаженных усов. – Люблю руководить их учет. Только напомните ми точную дату.

Мы молча смотрели, как он перелистывает ламинированный скоросшиватель. И вот оно, фотоснимок за июль, около пара возраст назад, обширный абрис черно-белой надписи, чисто наколотой на золотистую кожу Уилла. Я стояла, уставившись на снимок, и от нахлынувших воспоминаний у меня на секунду перехватило дыхание. Этот до боли известный миниатюрный черно-белый прямоугольник; я мыла его мягкой тряпочкой, сушила, мазала кремом, прижималась к нему лицом. Я протянула было руку, но Лили меня опередила, ее пальцы с обгрызенными ногтями сладко погладили фото.

– Думаю, я тоже такую сделаю, – сказала она. – Типа этой. Когда подрасту.

– А как он поживает? – услышали автор звук хозяина салона, и дружно обернулись. Он сидел на своем рабочем кресле и задумчиво потирал покрытое цветными наколками предплечье. – Я его помню. Квадраплегики нас редко посещают. Он парень с характером, да?

Внезапно у меня клубок встал в горле.

– Он умер, – храбро сказала Лили. – Мой папа. Он умер.

– Прости, дорогуша, – поморщился штуцер тату. – Я не знал.

– А можно ми схватить сие себе? – Лили принялась извлекать получай освещение божий позитив из пластикового кармана.

– Конечно, – скоропалительно ответил он. – Если хочешь, бери. Да ладно, на неуклонно в пластике. На случай, коли пойдет дождь.

– Спасибо, – кивнула Лили, бережно засовывая стереопроекция под мышку.

Хозяин до этого времени разок пробормотал близкие извинения, и мы вышли из салона.


Мы сели перекусить – в коренной раз за весь день – в местном кафе, и я, чувствуя, как постепенно улетучивается приподнятое настроение, азы говорить. Я рассказала Лили все, что знала, о романтических отношениях Уилла, о его успешной карьере, о том, что он был из тех людей, согласие которых было не так-то свободно заслужить, ну разве что-то изготовить вещь из ряда уходить выходящее или рассмешить его дурацкой шуткой. Рассказала, каким дьявол был, эпизодически ты да я встретились, и как сильно некто далее изменился, став только-только нежней и научившись ликовать мелочам жизни, в частности потенциал дополнить меня на смех.

– Например, за то, что я опасалась испытывать непривычную еду. У моей мамы дано типовой конфигурация из десяти блюд, которые возлюбленная по очереди готовит в течение последних двадцати пяти лет. И ни в одно из них не входит квиноа. Или лемонграсс. Или гуакамоле. А твой папаша целое сие любил.

– И ты сегодня тоже?

– Ну, на самом деле автор каждые пару месяцев пробую гуакамоле. Скорее, в память о нем.

– А тебе что, не нравится?

– Да нет, на вкус вроде бы ничего. Но уж отчаянно есть перевес на на зеленые сопли.

Я рассказала Лили о последней подружке Уилла, о том, как мы феерически испортили ее подвенечный танец, если пишущий эти строки уселась Уиллу на колени и он начал кружить на своей моторизированной инвалидной коляске по танцполу, а она подавилась своим напитком, да так, что тот полился у нее вследствие нос.

– Серьезно? Ее свадьбу?

И вот в душном зале маленького гриль-кафе моя особа постаралась затребовать с умыслом для Лили запах ее отца, и, возможно, потому, что мы были на грань света от дома, со всеми сложностями нашей совместной жизни, или потому, что ее старики находились не откладывая на континенте, или потому, что впервые в жизни кто-нибудь рассказывал ей забавные и милые истории об ее отце, но Лили несколько пришла в себя и начала улыбаться, задавать вопросы и радостно кивать, можно подумать находила в моих ответах указывание по какой-то причине такого, о чем возлюбленная и сама догадывалась. Да, да, мертвяк дьявол был в частности таким. Да, возможно, я и сама равно как такая.

Мы с ней проговорили чуть ли не до полудня, не обращая внимания на остывший чаевничанье на столе и настойчивые предложения усталой официантки снять со стола остатки тостов, которые наш брат заказали банан часа назад, и я против всякого чаяния поняла, что впервые за все времена могу взгадывать Уилла без щемящего чувства в сердце.

– А как насчет тебя?

– Ты о чем? – Я положила новейший кусочек в рот и покосилась на уже готовую взбелениться официантку.

– Что случилось с тобой задним числом папиной смерти? Я хочу сказать, похоже, ты гораздо чище успела сделать, при случае была с ним, вопреки на его инвалидное кресло, чем сейчас, без него.

Я едва не подавилась куском питание и судорожно попыталась проглотить его.

– Я, естественно, как бы делаю. И сейчас беда ажно занята. Я имею в виду на работе. Ведь когда-никогда работаешь посменно, достаточно горько уж на что несколько планировать. – (Лили критически подняла брови, но ничего не сказала.) – И у меня как прежде болит бедро. Я еще не готова начать альпинизмом. – (Лили как черепаха помешивала остывший чай.) – И вообще, моя жизнь полна событий. Ведь убавление с крыши вряд ли позволено окрестить обычным делом. И впечатлений хватает на год вперед!

– Неужели твоя милость считаешь, что падать с крыши – это занятие?

На минуту ты да я обе притихли. Я сделала фундаментальный вдох, пытаясь подавить дребезжание в ушах. Появившаяся официантка с видом победительницы убрала со стола пустые тарелки и поспешно отнесла на кухню.

– Эй! – нарушила автор этих строк тишину. – А я рассказывала тебе, как возила твоего папу на скачки?


Моя машина сломалась, эпизодически да мы не без; тобой успели оставить в стороне сороковушка миль по автостраде в сторону Лондона. Ни раньше ни позже. Лили, как ни странно, сохраняла олимпийское спокойствие. На самом деле ей пусть даже было интересно.

– Со мной сызнова ни разу такого не случалось, ради машина, в которой пишущий эти строки ехала, ломалась. Даже не подозревала, что сейчас такое до данный поры бывает.

А когда задним числом ее заявления у меня отвисла мясорубка (мой папа, например, постоянно умолял нестандартный старехонький минивэн, обещая ему бензин лучшего качества, регулярную проверку давления в колесах и вообще вечную любовь, подбросить его без проблем домой), Лили сообщила мне, что ее черепа любой година меняли домашние «мерседесы». Правда, в основном потому, добавила она, что через двунадесять месяцев инструмент могла затерять рыночный вид, потому как прямо возрастал тесситура угрозы со стороны ее сводных братьев совсем натворить кожаный салон.

Мы грустно сидели в ожидании эвакуатора, чувствуя, как содрогается моя косушка машинка, нет-нет да и мимо проезжает горестный грузовик. Решив наконец, что в целях безопасности нам отпустило выбиться из машины, мы вскарабкались на дорожную полотно и, присевши рядышком на траве, стали смотреть, как полуденное соль понемножку исчезает за эстакадой автодороги.

– А кто таковой Мартин? – спросила я, эпизодически наш брат исчерпали по сию пору связанные с аварией темы для разговоров.

Лили вполслуха рвала траву рядом с собой.

– Мартин Стил? Это мужчина, который-нибудь меня вырастил.

– А я думала, это был Фрэнсис.

– Нет. Урод нарисовался у нас, в отдельных случаях ми ранее было семь.

– Знаешь, Лили, ты это брось. Кончай его где-то называть.

Она посмотрела на меня исподлобья:

– Ладно. Ты, наверное, права. – Лили улеглась на траву и сказала со сладкой улыбкой: – Пожалуй, я буду кричать его Хренососом.

– Тогда ужак кризис миновал зови Уродом. А как так вышло, что ты его до сих пор навещаешь?

– Мартина? Он единственный папа, которого я действительно помню. Мама жадюга с ним, эпизодически автор была маленькой. Он музыкант. Очень креативный. Он читал сказки и сочинял обо мне песни и вообще. Я просто… – альфа и омега Лили и замолчала.

– А что приключилось среди ним и твоей мамой?

Лили, порывшись в сумке, достала сигареты и закурила. Затянулась и, выставив на первых порах челюсть, выдохнула длинную струйку дыма.

– Однажды мы пришла со школы, меня тут покамест привела жившая у нас девушка-иностранка, а мама объявила, что Мартин ушел. Она сказала, они решили, что им выгодно отличается расстаться, так как они перестали ладить. – Лили сделала очередную затяжку. – Он вроде бы не был заинтересован в ее личностном росте или не разделял ее ви́дения будущего. В общем, частушки собачья! Думаю, она просто ранее встретила Фрэнсиса и поняла, что Мартин отроду не сможет наделить ей того, почему возлюбленная хочет.

– А именно?

– Денег. И большой дом. И возможность единый сутки брать уроки шопингом, переносить с подругами, фильтровать приманка чакры, ну и так далее. Фрэнсис зарабатывает все состояние, занимаясь какими-то вещами как частный финансист в своем частном банке неразлучно с другими частными банкирами. – Она повернулась и внимательно на меня посмотрела. – Так что какое-то сезон Мартин, в сущности, был моим отцом… В общем… ваш покорный слуга звала его папочкой слово в слово до того дня, как он от нас уехал. Он водил меня в детский садишко и начальную школу, ну и все остальное. А потом возлюбленная решает, что он ей надоел, и вот ваш покорный слуга прихожу домой, а он лишь только что… ушел. Дом ведь ее, вот он и ушел. И все дела. И мне запретили с ним видеться и даже беседовать о нем, оттого что-нибудь аз многогрешный лишь только бережу старые раны и вообще целое усложняю. Ведь она, само собой, бесконечно страдает и находится на грани нервного срыва. – Здесь Лили бог верней всего изобразила интонации Таниного голоса. – А когда ваш покорнейший слуга еще достижимо на нее разозлилась, она заявила, что ни к чему где-то переживать, так как он инда не мой папа. Да уж, самый счастливый приём доставить меня в известность. – (Я с изумлением уставилась на нее.) – А потом в нашем доме тут же объявился Фрэнсис, ну и пошло-поехало. Огроменные букеты цветов и так называемый семейственный покой в роскошном отеле для родителей с детьми, где, ноне они милуются, меня как третьего лишнего отсылают с нянями на детскую площадку. А потом, полдюжины месяцев спустя, она приводит меня в «Пиццу-экспресс». Я думаю, она хочет меня порадовать и, возможно, Мартюха возвращается, но она заявляет, что они с Фрэнсисом собираются пожениться, что это чудесно, что он достаточно ми чудесным отцом и что автор должна его бог любить. – Лили пустила в воздух шайба дыма и принялась смотреть, как оно увеличивается, расплывается и исчезает.

– Но ты не смогла его полюбить.

– Я его возненавидела. – Лили нахмуренно покосилась на меня. – Ведь ажно ребенку понятно, нет-нет да и один человек его итого всего только терпит. Я ему вовек не была нужна. Только моя мама. Я даже будто могу сие понять: кому ловля вертеться с чужими детьми? Так что, эпизодически у нее родились близнецы, она отослала меня в пансион. Бац! Всем спасибо. Все свободны.

Глаза Лили наполнились слезами. Мне хотелось схватить ее за руку, но она сидела, обняв коленки и образовав таким образом вкруг себя неведомый барьер. Несколько минут ты да я молчаливо смотрели на автостраду, где, по мере того как солнце клонилось к горизонту, а облака окрашивались сказочным розовым цветом, сель транспорта становился целое интенсивнее.

– Знаешь, а я однако его нашла. – (Я удивленно повернулась к Лили.) – Мартина. Когда ми было поуже одиннадцать. Я услышала, как одна из нянек говорила непохожий няне, что моей последней няне запретили рассказывать мне, что он звонил и наводил справки. Поэтому аз многогрешный сказала ей, что она должна высказать ми его адрес, а иначе пишущий эти строки пожалуюсь маме, что она ворует. И я отправилась по прямой к нему. Оказалось, что он жил текстуально в пятнадцати минутах ходьбы от нас. Пайкрофт-роуд. Знаешь такую улицу?

Я покачала головой:

– А он был рад… тебя видеть?

Она помедлила с ответом.

– Не то слово. Просто счастлив. На самом деле спирт незначительно не плакал. Сказал, что ужасно по мне скучал, что ему было плохо без меня и я могу приходить, когда-никогда захочу. Но он сделано успел снюхаться с кем-то еще, и у них родился ребенок. А когда твоя милость появляешься в доме, где есть отпрыск и вообще своя собственная нормальная семья, то начинаешь понимать, что ты сильнее не часть этой семьи. Словно тебя использовали и выкинули за ненадобностью.

– Уверена, шишка на ровном месте ажно не думал…

– Ну ладно. В любом случае ваш покорный слуга сказала ему, что он беда ненаглядный и вообще, но я по сути не могу с ним видеться. Это будет высмотреть странно. И знаешь, я типа сказала ему: «Я ведь тебе не родная дочь», а он все равно ми названивает. Глупость какая-то. – Лили сердито помотала головой, и я не нашлась ась? ответить. Мы еще каплю помолчали, а потом она, подняв лупилки к небу, по непредвиденным обстоятельствам спросила: – А знаешь, что бесит меня хлеще всего? – (Я ждала.) – Когда возлюбленная вышла замуж, то поменяла мою фамилию. Мою собственную фамилию, и никто хоть не потрудился задать вопрос меня, хочу пишущий эти строки сего или нет. – Ее голос чисто надломился. – Я ведь ажно не хотела оказываться Хотон-Миллер.

– Господи, Лили!

Она яростно потерла образина ладонью, кажется стыдилась своих слез. Затянулась сигаретой, затушила недокурок о траву и шумно потянула носом.

– И я чисто который тебе скажу. Последнее промежуток времени родимая и Хреносос неумолчно лаются. И я нисколечко не удивлюсь, если бы они разойдутся. А если сие случится, нам наверняка придется переправиться в новый дом, подменить фамилию, и никто ей пусть даже словечка не посмеет сказать, вследствие этого ась? возлюбленная страдает и ей должно патетически перемещаться ужотко , ну и прочая хрень. А через двойка годы появится второй Урод и мои братцы получат фамилию Хотон-Миллер-Брансон, или Озимандиас, или Тудлпип, или как там еще. – Лили истерически расхохоталась. – К счастью, к этому времени мы сейчас буду далеко. Что, живей всего, она вряд ли заметит.

– Неужели твоя милость точно думаешь, что ей на тебя вовсе наплевать?

Лили нелюбезно повернула голову в мою сторону, и взгляд, которым симпатия наградила меня, был не по возрасту умудренным и каким-то душераздирающим.

– Думаю, она меня любит. Но себя симпатия любит больше. Ведь а то да не сделаете могла бы симпатия круглым счетом со мной поступать?

Глава 13

А на следующий праздник у мистера Трейнора родился ребенок. Мой телефон зазвонил в 6:30 утра, и какое-то ужасное минутка автор думала, что случилось вещь страшное. Но это был мистер Трейнор, задыхающийся и взволнованный. Счастливым, дрожащим от слез голосом, характерным для всех новоиспеченных папаш, он сообщил ми важную новость:

– Это девочка! Восемь фунтов и одна унция! Абсолютно здоровенькая!

Он сказал мне, что она архи красивая, ничуть как Уилл в младенчестве, что я положительно должна примчаться поглядеть на нее, а затем попросил разбудить Лили, что я и сделала. Я смотрела, как Лили, заспанная и молчаливая, слушает радостное повестка о том, что у нее… э-э-э… (у него ушло не меньше минуты, в надежде сформулировать)… днесь лакомиться покамест одна тетя!

– Ладно, – перед разлукой пробормотала Лили и, еще немного подержав трубку у уха, добавила: – Угу… Конечно.

Она закончила беседа и передала ми телефон. Наши штифты встретились, но она только что одернула измятую футболку и отправилась спать, битком закрыв за собой дверь.


Группа медицинских страховых агентов сейчас была под таким хорошим градусом, что, по моим прикидкам, сделанным в 10:45, коли они выпьют вновь по одной, то их согласно правилам не пустят на борт самолета. Я как раз не сахар соображала, стоит ли им об этом говорить, при случае увидела в дверях знакомую светоотражающую куртку.

– Здесь, хвала богу, медицинская подспорье никому не требуется. – Я медленно подошла к нему. – По крайней мере, пока.

– Никак не могу насмотреться на твой прикид. Сам удивляюсь почему. – Сэм залез на табурет и положил локти на стойку. – А твой парик… бог занятный.

Я поправила юбку из люрекса:

– Я вырабатываю статическое электричество. Это мое тайное оружие. Кофе хочешь?

– Спасибо. Но мне возбраняется в отдельности засиживаться. – Проверив рацию, он сунул ее инверсно в карман куртки.

Я сделала ему «американо», стараясь не показывать, как рада его видеть.

– А откуда твоя милость узнал, где я работаю?

– У нас был требование к выходу факс четырнадцать. Подозрение на сердечный приступ. Джейк говорил мне, что ты работаешь в аэропорту, да и вообще, установить твое местонахождение оказалось не так медянка сложно… – Он огляделся по сторонам. Страховые агенты на минуту умолкли. Насколько моя персона успела заметить, Сэм был из той породы мужиков, при виде которых остальные мужской пол мгновенно становятся тише. – Донна решила забрести в дьюти-фри. На предмет сумочек.

– Полагаю, ты уже успел освидетельствовать пациента?

Сэм посмотрел на меня в упор:

– Нет. Сперва попью кофейку, а уж далее буду выканючивать указаний более или менее выхода выпуск четырнадцать.

– Смешно. И как, тебе посчастливилось избавить этому пассажиру жизнь?

– Я дал ей аспиринчик и объяснил, что пить четверка двойных эспрессо до десяти утра не самая удачная идея. Я польщен, что моя служба возможно тебе подобный волнующей.

Тут я не выдержала и рассмеялась. А потом поставила пред Сэмом кофе. Он с явным удовольствием нашел великий глоток.

– Что ж… Я вот после этого подумал… Ты как, готова к очередному ненастоящему свиданию в ближайшее время?

– Со «скорой» или без нее?

– Определенно без.

– А мы сможем обкашлять проблему трудных подростков?

– Мы сможем обсудить все, что пожелаешь.

Я опустила глаза, случайно поймав себя на том, что непроизвольно тереблю завиток своих вихор из нейлонового волокна. Нет, это ж надо! Накручивать на палец волосы, забыв, что это парик! Я поспешно опустила руку.

– Повторяю уже раз. Обсудим все, что захочешь.

– А что ты… предлагаешь?

Он так целый век молчал, что я покраснела.

– Может, обед? У меня? Сегодня вечером? Обещаю, кабы пойдет дождь, я не буду принуждать тебя трудиться в столовой.

– Я согласна.

– Ну, тогда заеду за тобой в семь тридцать.

Не успел Сэм прикончить кофе, как в зале появился Ричард. Он посмотрел на Сэма, впоследствии на меня. Я стояла, облокотившись на барную стойку, так что нас с Сэмом разделяло общей сложности до некоторой степени дюймов.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Ричард.

– Никаких проблем. – Сэм встал, и я, к своему удивлению, обнаружила, что он на целую голову превыше Ричарда.

На лице Ричарда отразилась целая палитра чувств, и я без труда прочла до сей времени его мысли. Что здесь делает парамедик? Почему Елизавета бездельничает? Я бы с удовольствием устроил Луизе хорошую выволочку, но этот отрок жирно будет большой, и я не совсем понимаю, что здесь происходит, и вообще, я его отдаленно побаиваюсь. Это было столько забавно, что я на волоске не рассмеялась.

– Итак. Сегодня вечером. – Сэм кивнул ми и поднялся через стойки. – Только не вздумай скидывать парик. Мне нравится, что ты такая огненная.

Вотан из пьяной компании, красномордый и очень самодовольный, откинулся на спинку стула, так что его рубашка, обтянув громадный живот, несдобровать затрещала по швам.

– А что, может в настоящий момент прочтешь нам лекцию о допустимой норме алкоголя?

– Ну что вы! Не отказывайте себя ни в чем, джентльмены, – отсалютовал ему Сэм. – Встретимся вследствие год-два.

Я смотрела, как он вышел в зал отправлений, где у газетного киоска его еще ждала Донна. Повернувшись в фас к бару, я заметила, что Ричард изучающе наблюдает за мной.

– Хочу направить твое внимание, Луиза, я не одобряю, что ты в рабочее сезон занимаешься своей личной жизнью, – заявил он.

– Отлично. Обязательно передам ему, воеже в следующий в один из дней не приезжал на вызов по поводу сердечного приступа у выхода штукенция четырнадцать.

У Ричарда окаменела челюсть.

– И кстати, он что-то со временем говорил относительно парика. Типа ради вам после его не снимали. Этот парик – имущество корпорации «Тематические бары „Шемрок и кловер“». Вы не имеете полномочия трепать его в свободное от работы время.

Это было ранее перед этим моих сил. Я громко расхохоталась:

– Да неужели?

У Ричарда хватило совести несколько покраснеть.

– Такова курс компании. Парик прошел слух униформой.

– Черт возьми! Похоже, в будущем придется купить накладка ирландской танцовщицы за собственные деньги. Эй, Ричард! – окликнула я его, нет-нет да и некто был сейчас в дверях кабинета. – Вы, случайно, не в курсе, а я смогу надергать за него ясачный вычет?


Я вернулась домой, но Лили не застала. Единственными свидетельствами ее пребывания были выброшенная бомбоньерка из-под хлопьев и кучка поместья непонятной этиологии на полу в коридоре. Я попробовала перезвонить ей и, не получив ответа, задумалась о том, как найти среднее в среде сверхзаботливыми родителями, нормальными родителями и Таней Хотон-Миллер. Но затем, выбросив сие из головы, я пошла в душ, ради подготовиться к свиданию, которое категорически не могло значиться настоящим свиданием.


Шел дождь, небесная лазурь разверзлись вмале по прошествии того, как мы приехали на поле Сэма, и пока да мы из тобой бежали от мотоцикла в его вагон, то успели чуть ли не до нитки промокнуть. С меня не торопясь капала вода, да и вообще было дискомфортно в мокрых носках.

– Стой здесь, – распорядился Сэм, рукой стряхивая воду с волос. – Ты не можешь мотать срок в мокрой одежде.

– Похоже на начало бог плохого порнофильма, – заметила я.

Сэм, застыв, посмотрел на меня, и я поняла, что ляпнула лишнее. Тогда автор попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Ладно, – тусклым голосом бросил Сэм.

Он исчез в недрах вагона и через одну секунду вернулся со свитером и чем-то что-то штанов для бега.

– Это штаны Джейка. Свежевыстиранные. Хотя, может, и недостаточно порнографические. Если захочешь переодеться, моя спальня чтоб духу твоего здесь далеко не было там, а ванная за соседней дверью. Смотри, как тебе удобнее.

Я прошла в его спальню и закрыла за собой дверь. Дождь постоянно барабанил по крыше вагона и заливал мутными потоками окна. Я собралась было задернуть занавески, но потом вспомнила, что, исключая нахохлившихся, мокрых кур во дворе, меня тогда шишка на ровном месте не увидит. Я стащила мокрые брюки и футболку и вытерлась полотенцем, которое Сэм дальновидно дал ми сообща с одеждой. А затем постучала по стеклу, решив погонять, истина без особого успеха, кур во дворе, что, как я следом сообразила, было, скорее, в духе Лили. Тогда мы поднесла утиральник к лицу, втянув носом воздух, и виновато оглянулась, можно представить человек, всего-навсего зачем нюхнувший кокаина. Полотенце было значит выстиранным, и тем не менее от него исходил насилу ухватываемый благоухание мужского тела. После смерти Уилла ваш покорный слуга еще успела забыть, что такое букет мужчины. Почувствовав, что мне не по себе, я поспешно отложила полотенце.

Двуспальная станок занимала без малого постоянно место комнаты. Узкий посудный шкап служил гардеробом. В углу осторожно стояли двум испарения рабочих ботинок. На прикроватной тумбочке лежала открытая книга, подле виднелась позитив Сэма и какой-то блондинки с волосами, нетщательно стянутыми узлом. Она обнимала его за плечи и улыбалась в объектив. Не супермодель, конечно, но в ее улыбке было черт знает что интригующе неотразимое. Она явно принадлежала к числу тех женщин, кто часто и охотно смеялся. И вообще, она была, разве дозволяется приблизительно выразиться, женским вариантом Джейка. Мне вдруг выходит его чертовски жалко, и я поспешила отвернуться, с намерением не впасть в меланхолию. Иногда ми казалось, что нас всех затянула хлябь горя, но мы отказываемся сознаваться остальным, что идем на дно. Интересно, ужели Сэм отказывается болтать о потере любимого человека по той же причине, что и я? Поскольку не успеешь твоя милость обнаружить нынешний чемодан Пандоры, как твоя скорбь легким облачком вырвется наружу, омрачив разговор.

Тогда ваш покорный слуга сделала углублённый инспирация и попыталась собраться.

– Просто постарайся ладно прочертить вечер, – повторила аз многогрешный назидание своей группы психологической поддержки.

Позволь себя как например порядочно секунд счастья .

Я вытерла подтеки туши под глазами и собралась было причесаться, но, посмотрев в маленькое зеркало, поняла, что с волосами нуль произвести не удастся. Тогда ваш покорный слуга натянула широкий полувер Сэма, пытаясь не обращать внимания на некоторую задушевность момента надевания одежды чужого мужчины, надела трузера Джейка и взглянула на свое отражение.

Ну что скажешь, Уилл? Просто лакомый вечер. Это ведь в полной мере сносно не значит, да?

Увидев меня, Сэм усмехнулся и закатал рукава свитера.

– Ты сейчас выглядишь парение на двенадцать.

Я прошла в ванную, выжала джинсы, футболку и рубашку над раковиной и повесила на рейлинг для занавески для душа.

– А что твоя милость в дальнейшем стряпаешь?

– Да вот, собирался состряпать салат, но погода к этому прямо не располагает. Поэтому надобно импровизировать. – (В кастрюле на плите кипела вода, да так, что запотели окна.) – Ты ведь ешь пасту, да?

– Я ем все.

– Прекрасно.

Сэм открыл бутылку вина, налил ми рюмка и кивнул на узкое сиденье. Столик передо мной был накрыт на двоих. На секунду ми итак не по себе. Надо не мудрствуя лукаво стараться поймать пора и наслаждаться маленькими радостями жизни. Я уже сходила на танцы. Попугала кур во дворе. А теперь собираюсь произвести восторг от вечера одиноко с мужчиной, что хочет обработать для меня обед. Какой-никакой, но все же прогресс.

Сэм, необходимо быть, догадался о той борьбе, что сейчас происходила в моей душе, благодаря тому что что-нибудь дьявол подождал, ноне моя особа попробую вино, и, продолжая несколько перемешивать на плите, сказал:

– Так ты об этом боссе ми говорила? О сегодняшнем мужике?

Вино оказалось превосходным. Я сделала уже единолично глоток. Пока у меня скопидом Лили, я на всякий приключение не выделяя частностей отказалась от алкоголя и теперь чувствовала, что мои защитные барьеры исчезают.

– Угу.

– Мне знаком экой разряд мужчин. Если тебя сие уж на что маленько утешит, то я как следует знаю, что через отлично планирование у него или образуется вред желудка, или начнется эректильная дисфункция.

– Что ж, это обнадеживает, – рассмеялась я.

Наконец Сэм сел за стол, поставив передо мной миску с дымящейся пастой.

– Твое здоровье! – Он поднял кубок с водой. – А теперь расскажи, что там у тебя с твоей потеряшкой.


Господи, какое благоденствие нажить шанс как например с кем-то поговорить! Я настолько отвыкла от общения с людьми, умеющими углубленно слушать – однако в баре мне, наоборот, приходилось совмещать труд до невероятия с теми, кто не слышал никого, за вычетом себя, – что беседовать с Сэмом отсюда следует для меня настоящим откровением. Он не перебивал, не говорил, что он думает или что мне, по его мнению, следовало сделать. Он просто слушал, и кивал, и подливал ми вина, а когда за окном ничуть стемнело и я поняла, что хочу знать его мнение, напоследок сказал, наполнив муж бокал:

– Ты взяла на себя куда большую ответственность.

Я откинулась назад, поболтав ногами:

– Не думаю, что у меня был выбор. Знаешь, я воспользовалась твоим советом и теперь безостановочно спрашиваю себя: а что бы сказал ми Уилл? – Я глотнула вина. – Хотя всё-таки получилось сложнее, чем я рассчитывала. Я надеялась, что просто познакомлю ее с дедушкой и бабушкой, и все придут в полный восторг, и получится самый непритворный хеппи-энд, вовсе как в телевизионных программах на тему воссоединения семей. – Я пристально смотрела на Сэма, он не менее напряженно смотрел на свои руки. – По-твоему, я сумасшедшая, что ввязалась в эту историю?

– Отнюдь. Слишком несть людей заботится до невозможности о своем счастье, напрочь не задумываясь о том, какие разрушительные последствия сие может иметь. Ты не поверишь, почем подростков ми надо сопоставлять по уик-эндам. Пьяных, обкуренных, обдолбанных. Родители или слишком поглощены собственными делами, или вообще исчезают в неизвестном направлении, а детишки существуют в вакууме, а потом идут неверной дорожкой.

– Так ты считаешь, не откладывая разряд пока что хуже, чем было?

– А кто его знает? Но я вижу до этого времени значительнее запутавшихся детей. И знаю, что лист ожидания приема у детского психиатра в больнице длиннее твоей руки. – Сэм сухо улыбнулся. – Ладно, давайте не будем о грустном. Надо податься створить птиц на ночь.

Мне хотелось потребовать у него, как такой понимающий куверта может круглым счетом спустя рукава касаться к чувствам собственного сына. Мне хотелось спросить, понимает ли он, благодаря тому Джейк век печальный. Но после того, как Сэм накормил меня вкусным обедом и терпеливо выслушал, я сочла, что с моей стороны хорэ некорректно задавать в такой мере нелицеприятные вопросы. И тут моя персона отвлеклась на кур, по очереди запихиваемых в курятник, а затем вернулся Сэм, кто принес со двора вкусный дух свежести, одним словом, секунда был упущен.

Сэм налил ми покамест вина, и я с удовольствием выпила. Я позволила себя обрести блаженство от уютной обстановки вагончика, от приятной тяжести в животе, от общества сего мужчины, занимавшего меня разговорами. Он рассказывал, как ему приходилось хранить за руки стариков, которые не говоря ни слова терпели близкие страдания, и о сложных выездах, позже которых спирт чувствовал себя сполна деморализованным, и о странном ощущении того, что они выполняют не ту работу, которую должны делать. А я затаив дыхание слушала, мнимый попав на время вовсе в другой мир, следила за его руками, с азартом описывающими в воздухе круги, за его улыбкой, которая точно бы просила не воспринимать однако жирно будет серьезно. Я следила за его руками. Я следила за его руками.

И, поймав себя на том, что мои мысли приняли нежелательное направление, я покраснела и поспешно глотнула вина.

– А где нынче Джейк?

– Я его едва не вижу. Полагаю, у своей подружки. – Сэм сокрушенно покачал головой. – Ее семейство может статься семьи Уолтон [13] : гора братьев и сестер, а еще мамаша, которая цельный дата дома. Ему нравится немного погодя тусоваться. – Сэм сделал глоточек воды. – Итак, а где же Лили?

– Без понятия. Я два раза посылала ей эсэмэски, но она аж не потрудилась ответить.

Господи, одно только лишь его в бытиё на меня некогда вот так клюква действует! Он казался напополам крупнее, напополам резче обычного среднестатистического мужчины. Меня дословно притягивали его глаза, которые во время разговора спирт крохотку прищуривал, можно подумать пытаясь убедиться, что правильно меня понял… А еще легкая небритость подбородка, размер плеч под мягким шерстяным свитером. Я перевела мнение на его сильные пальцы, которыми некто невнимательно барабанил по столу. Такие умелые руки… Я вспомнила, с какой осторожностью некто в машине «скорой помощи» поддерживал мою голову, и его цыпки были единственным, что помогало ми блюсти за жизнь. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и я почувствовала, что млею как последняя дура. Ладно, все еще у меня открыты глаза, это, наверное, не страшно.

– Луиза, может, хочешь кофе?

Нет, он явно смотрит на меня однова особенно. Я покачала головой.

– Может, хочешь…

И, не успев внятно подумать, я перегнулась чрез плита и, схватив Сэма за затылок, поцеловала его. Он помедлил совершенно секунду, а затем наклонился будущий и ответил на мой поцелуй. Кто-то из нас, кажется, опрокинул рюмка с вином, но мне уж было наплевать. Мне хотелось чмокнуть его вечно. Волевым усилием мы прогнала убирайтесь однако мысли о том, что это было, что это могло выражать и в каком дерьме моя персона могу оказаться. Вперед, начинай жить!  – говорила аз многогрешный себе. И я целовала его до умопомрачения, превращаясь в один бьющийся пульс, и думала как никогда о том, что мне свербит с ним сделать.

Он отстранился первым. И вид у него был отдаленно ошарашенный.

– Луиза…

– Мм? – Я услышала, как на пол упало кое-что из столовых приборов.

Я вскочила с места, он тоже встал и притянул меня к себе. Мы, сметая постоянно на своем пути, слились в жарком объятии. И мир около перестал существовать. Были всего-навсего руки, и губы, и – господи мой! – запах, и вкус, и ощущения на кончиках пальцев. Во мне как единовластно за другим рассыпались разноцветными огнями крошечные фейерверки, а потайные уголки мои тела, которые мы считала давным-давно умершими, понемножку пробуждались к жизни. Он поднял меня на руки, и я обвилась около него, такого большого, сильного и мускулистого. Я целовала его лицо, ухо, запустив шуршики в его мягкие темные волосы. А потом дьявол опустил меня на пол, и мы стояли анфас к лицу, и он текстуально ел меня глазами, и в его взгляде застыл тихий вопрос.

Я задыхалась.

– Знаешь, задним числом того несчастного случая моя персона сызнова ни разу не раздевалась в присутствии посторонних.

– Ничего страшного. Я прошел медицинскую подготовку.

– Нет, я серьезно. Видок у меня сызнова тот. – Неожиданно у меня на глаза навернулись слезы.

– Ты хочешь, дабы ваш покорнейший слуга помог тебе разгадать себя лучше?

– Это самый возмутительный шов…

Он поднял рубашку, продемонстрировав двухдюймовый багровый след на животе:

– Вот смотри. Меня пырнул ножом австралиец с психическим расстройством. Четыре лета назад. И вот еще… – Он повернулся и показал оливковый фингал на пояснице. – А это в прошлую субботу меня пнула какая-то выпивоха подзаборная. Женщина. – Он поднял руку. – Вот сломанный палец. Прищемил каталкой, в отдельных случаях поднимал чрезвычайно тучного пациента. Ой, я положительно забыл… На, смотри. – Вдоль чресла у него шла тонкая пшеничная водка зигзагообразная черта со следами от швов. – Дырка в боку неизвестного происхождения позднее драки в ночном клубе на Хокни-роуд в прошлом году. Копы этак и не нашли того, кто это сделал.

Я смотрела на его массированный торс, инде усеянный шрамами.

– А этот откуда? – Я осторожно дотронулась до небольшого шрама внизу живота. На ощупь шевро его казалась архи горячей.

– Это? Аппендикс. Мне было девять.

Я окинула взглядом его тело, по прошествии времени посмотрела на его мурло и, не сводя с него глаз, принялась долго собирать после голову джемпер. Я дрожала как осиновый листок хозяйка не знаю почему: то ли от холода, то ли от нервного возбуждения, то ли от его близости. Он подошел ко мне близко и нежно пробежался пальцами по моему бедру.

– А знаешь, я все помню. Вот тут у тебя было внутреннее кровотечение. – Он провел рукой по моему обнаженному животу, какой тотчас же невольно напрягся. – А вот тогда у тебя было багровое бесславие на коже. Я еще в то время испугался, что поврежден какой-то скрытый орган. – Он положил теплую длань ми на живот, и внезапно ми из чего можно заключить хоть в гроб ложись дышать.

– Никогда бы не подумала, что слова «повреждение внутренних органов» могут звенеть круглым счетом сексуально.

– Ой, это моя особа до данный поры токмо начал… – Он медленно провел меня в направлении спальни. Я села на кровать, как и прежде не сводя с него глаз, а он встал на колени, пробежав руками по моим ногам в джинсах. – А еще мы помню это. – Он осторожно приподнял мою правую ногу, на которой остался огневой шрам, и нежно провел по нему большим пальцем. – Вот здесь. Перелом. Повреждение мягких тканей. Должно быть, было адски больно.

– Надо же, а у тебя, оказывается, хорошая память.

– Большинство своих пациентов аз многогрешный на следующий день пусть даже не узнаю, встреть автор этих строк кого-нибудь из них ненамеренно на улице. Но вот тебя, Луиза, запамятовать невозможно.

Он наклонился и поцеловал меня в подъем стопы, впоследствии вежливо провел ладонями по ноге и навис желательно мной, удерживаясь на вытянутых руках.

– Ну что, а сейчас сейчас ни плошки не болит?

Я покачала головой, на секунду онемев. Мне вдруг следовательно на все наплевать. Наплевать на то, что, существовать может, он сексуальный маньяк, а быть может, просто-напросто играет со мной в какие-то игры. Наплевать, неравно дьявол одновременно сломает ми на втором месте бедро.

Подобно морскому приливу, он завоевывал первый попавшийся инч мой тела, а я статично лежала на спине, смакуя новые ощущения. И с каждым его движением респирация мое безвыездно свыше замирало, и наконец моя особа сейчас могла слышать тишину. На секунду некто впился в мое рыло взглядом, по прошествии времени закрыл ставни и поцеловал, с расстановкой и очень нежно. Потом стал приглаженно деклассироваться на меня; это сладостное впечатление тяжести мужского тела разбудило во мне все спавшее вожделение. Мы целовались, его губы щекотали ми шею, от его кожи исходил жар, и я, пьяная от возбуждения, нутром выгнулась дугой и обвила его ногами.

– О боже! – задыхающимся голосом простонала я, от случая к случаю да мы вместе с тобой остановились передохнуть. – Какая жалость, что ты ми полностью не подходишь!

– Ты не находишь, что это… не самый хороший совещание для постели?

– Но ты же не будешь попозже плакать, да?

– О… нет, – неуверенно заморгал он.

– И я хочу, воеже твоя милость знал. Я не какая-то в дальнейшем одержимая. И не собираюсь далее ходить за тобой по пятам. Или расспрашивать о тебе Джейка, на срок твоя милость в душе.

– Что ж… благостно слышать.

И, установив взгляды игры, я притянула его к себе и целовала, целовала до тех пор, все еще удачно не забыла все, о чем автор всего только что-то говорили.


Полтора часа минуя моя персона лежала на спине и затуманенными глазами глядела в низкий потолок. Моя кожа горела, прах ныли, болели те места, которые, как мне казалось, по определению не должны болеть, но тем не менее безвыездно мое суть было объято прежде невиданным чувством покоя, что отчего-то в утробе меня растаяло и приобрело новую форму. Нет, похоже, я вообще не смогу оклематься с постели, а так и останусь лежать.

Никогда не знаешь, что может произойти со временем падения с большой высоты .

Нет, это определенно была не я, а кто-то другой, думала я, когда, краснея, вспоминала последние двадцать минут. Неужели моя персона действительно… Неужели действительно… Боже мой! Голова точно шла кругом. У меня уже в жизни не не было такого секса. За все семь лет, что я была с Патриком. Это словно обдумывать сендвич с сыром с… чем? С блюдом изысканной кухни? С огромным стейком? Не выдержав, я громко хихикнула и тут же прикрыла зев рукой. Нет, я точно была самочки не своя.

Сэм мирно дремал у меня под боком, и я чуточку приподнялась на локте, так чтобы отпустило его рассмотреть. Боже мой! – в воображении ахнула я, любуясь чертами его лица, твердой линией рта. И во мне, естественно, тут же проснулось непреодолимое жажда коснуться его, или просто поцеловать, или хотя бы присосаться к нему во всех отношениях телом. А что, если бы стегануть руку, обрушиться немного поближе, приставить губы, ради ваш покорный слуга смогла…

– Эй! – сонно открыл симпатия глаза.

…И тут меня как озарило.

Господи бог мой! Я стала одной из них.


Одевались я без мала в полном молчании. Сэм предложил ми чая, но я ответила, что мне потребно скорее вернуться домой – проверить, как там Лили.

– Ее семья уехала передыхать и… – альфа и омега моя особа и замолчала, пригладив спутанные волосы.

– Конечно. – Он посмотрел на меня, что сомневаясь, стоит ли возобновлять разговор, и в результате ограничился тем, что спросил: – Так ты хочешь убыть из первых рук сейчас?

– Да… Если можно.

Я забрала из ванной свою одежду, чувствуя себя растерянно и до противного трезвой. Нет, я не должна представлять ему своего смятения. Теперь моя особа была до трусов сосредоточена на том, ради самоустраняться от него, стоить далекой и чужой, инда для себя самой. Когда автор вышла из ванной, Сэм, уже полностью одетый, домывал посуду. Я старалась на него не смотреть. Так было проще.

– А можно ми должать твои вещи? Мои так и не высохли.

– Конечно. Просто… Ну да ладно. – Порывшись в ящике, он протянул ми кредитный пакет.

Я взяла у него пакет, и мы остались переступать на месте.

– Спасибо за… повадный вечер.

– Приятный. – Он посмотрел на меня так, можно представить пытаясь черт знает что понять. – Ну ладно.


На улице было темно, мокро и довольно прохладно. Когда автор ехали обратно, я изо всех сил старалась не прижиматься щекой к его спине. Несмотря на мои протесты, он заставил меня ухватить его кожаную куртку, которая оказалась в открытую нелишней. Мы остановились у моего на хазе в четверть двенадцатого. Мне даже пришлось сызнова крата вглядеться на часы, поскольку, по моим ощущениям, с тех пор, как он за мной заехал, прошла целая жизнь.

Я слезла с мотоцикла и начала стаскивать куртку. Но он заглушил мотор.

– Уже поздно. Давай провожу тебя до квартиры.

На секунду замявшись, я сделала кислую мину и индифферентно сказала:

– Ладно. Если крошечку подождешь, я отдам тебе твою одежду.

Он окинул меня странным взглядом. Затем шаляй-валяй передернул плечами, так сказать желая показать, что ему, собственно, без разницы, и вошел за мной в дом.


Когда наш брат вышли из лифта, нас оглушил гром музыки. И я наверняка поняла, каким ветром занесло дьявол доносился. Я быстро прохромала по коридору, на секунду замялась у дверей своей квартиры и медленно открыла дверь. Лили стояла средь прихожей, в одной руке сигарета, в другой – фиал вина. На ней было желтое бельё в цветочек, которое ваш покорный слуга купила в бутике с винтажными вещами в те далекие времена, эпизодически уже любила наряжаться. Я уставилась на нее во все глаза, а обнаружив на ней до оный поры единовластно содержание своего туалета, от неожиданности покачнулась, так что Сэму пришлось разобраться меня за талию.

– Классная кожа, Луиза! – Лили вытянула первым долгом ногу. – А почему твоя милость сие не носишь? У тебя столько стремных шмоток, а ты веки вечные ходишь в джинсах, футболках и повседневной одежде. Скукотища! – Она прошла в мою комнату и через одну секунду вернулась с золотым комбинезоном подобно семидесятые, какой-никакой мы в большинстве случаев носила с коричневыми ботинками. – Нет, ты только погляди! Все, я тоже этакий хочу!

– А ну-ка сними их, – сказала я, когда-никогда вернула себя гений говорить.

– Что?

– Эти колготки. Сейчас же сними их. – Мой голос казался каким-то задушенным и странно чужим.

Лили с удивлением посмотрела на черные с желтым колготки:

– Да нет, я серьезно, у тебя здесь штабель правильных винтажных шмоток. «Биба», «Диана микроклимат Фюрстенберг». А это пурпурное бельё в стиле Шанель? Ты хоть представляешь, как постоянно сие стоит?

– Сними их!

Возможно заметив, что я негаданность оцепенела, Сэм принялся ненавязчиво подталкивать меня вперед:

– Послушай, почему бы нам не пройти в гостиную и…

– Я с места не сдвинусь, доколе возлюбленная не снимет сии колготки.

Лили скорчила недовольную рожу:

– Господи! Расслабься. Было бы ради что психовать!

Я молча смотрела, кипя от ярости, как Лили начинает перетягивать мои колготки в черную и желтую полоску, вспыльчиво взбрыкивая, если те застревали на бедрах.

– Не порви их!

– Это просто чета колготок!

– Нет, это не просто под лад колготок. Это… подарок.

– И тем не менее всего-навсего два колготок, – пробормотала Лили.

Наконец колготки были сняты. Я смотрела невидящими глазами на черно-желтую горку на полу. Из соседней комнаты послышался удар вешалок. Должно быть, она спешно возвращала на место мою одежду.

А минуту минуя в гостиной появилась Лили. В лифчике и трусиках. Лили убедилась, что привлекла наше внимание, и только в этом случае принялась затягивать при помощи голову короткое платьице, вихляя тощими бледными бедрами. Затем наградила меня сладкой улыбкой:

– Я иду в клуб. Можешь меня не ждать. Очень рада быть свидетелем вам снова, мистер…

– Филдинг, – подсказал Сэм.

– Мистер Филдинг, – улыбнулась ми Лили. Хотя ее вино немножко походила на улыбку.

Громко хлопнула дверь – и она испарилась.

Тяжело дыша, я наклонилась и подняла колготки. Села на диван и принялась тщательно их разглаживать, проверяя, нет ли затяжек и прожженных сигаретой дырок.

Сэм сел около со мной.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Со стороны я, наверное, кажусь полоумной, – заметила я. – Но это…

– Ты не обязана нуль объяснять.

– Я тогда была отнюдь другим человеком. Они означали, что… Он подарил… – основы моя персона прерывающимся голосом и осеклась.

Мы молча сидели в притихшей квартире. Я понимала: мне надо возьми хоть вещь сказать, но в голове всегда смешалось, фразы черт знает куда исчезли, а в горле застрял ком.

Я сняла куртку и протянула Сэму.

– Все хорошо, – в конечном счете выдавила я. – Тебе целиком и полностью не обязательно оставаться.

Я чувствовала на себе его взгляд, но не решалась повысить глаза.

– Ну тогда… Тогда аз многогрешный тебя оставляю.

И прежде нежели пишущий эти строки успела начинать рот, он исчез.

Глава 14

На этой неделе автор опоздала на встречу нашей группы психологической поддержки. Хотя ми покамест солидно повезло, что я весь тама попала. Лили сварила ми в знак примирения кофе, а затем разлила зеленую краску на полу в прихожей, оставила в кухне картонку с мороженым заключаться на боку и медленно таять, забрала мои ключи от дома нераздельно с ключами от машины, ибо почто бог весть куда задевала свои, в результате в чем дело? автор этих строк опоздала на работу, и в довершение итого без спросу «одолжила» на вечер муж парик. Я подобрала накладка с пола рядком ее постели, а когда в ванной примерила его хуй зеркалом, у меня возникло такое чувство, мнимый с моей головой делает неизвестно что невообразимое староанглийская овчарка.

Когда аз многогрешный появилась в церковном зале собраний, все уже собрались в кружок. Наташа добром подвинулась, дабы пишущий эти строки могла закатиться на пластиковый стульчик вблизи нее.

– Сегодня я поговорим о признаках того, что мы, возможно, движемся дальше, – сказал Марк, держа в руках кружку с чаем. – И это совершенно не обязательно приходится взяться чем-то значительным: сменой круга общения, или полным обновлением гардероба, или чем-то еще. Нет, я говорю о тех мелочах, которые свидетельствуют о том, что вы систематически справляетесь со своим горем. Вы не поверите, почем таких признаков кажинный из вас оставляет незамеченными – возможно, случайно, а возможно, намеренно, ибо ваш брат испытываете ощущение вины с подачи желания формироваться дальше.

– Я посещаю сайт знакомств, – сообщил Фред. – Он называется «С мая по декабрь».

В ответ послышался приглушенный негодование удивления и одобрения.

– Весьма похвально. – Мася наклонился вперед, обхватив руками колено. – А что твоя милость хочешь в результате получить? Компанию? Помнится, ты как-то говорил, что тебе не хватает человека, с которым не запрещается было бы шиковать воскресными вечерами. Возле пруда с утками. Там, где ты в оны годы гулял с женой.

– Ой нет! Это для секса по Интернету. – (От неожиданности Мара поперхнулся чаем. Возникла короткая пауза, черт знает кто протянул ему бумажную салфетку обтереть брюки.) – Секс по Интернету. Ведь сим постоянно занимаются, да? Я уже посещаю три сайта. – Фред поднял руку, загибая пальцы. – «С мая по декабрь» – это для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужчины, «Сладкие папики» – для молодых женщин, которым нравятся зрелые сильный пол с деньгами, и… э-э-э… «Горячие жеребцы». – Он задумался. – Ну, это без уточнения.

Все оторопело молчали.

– Как хорошо фигурировать оптимистом! – в конце концов нарушила тишину Наташа.

– А как насчет тебя, Луиза?

– Хм… – замялась я, а потом подумала: какого черта!  – Ну, на выходных ваш покорный слуга ходила на свидание.

Я услышала тихое «ух ты!» и смущенно потупилась. Да уж, вспоминая действие пирушка ночи, я начинала кучно краснеть.

– Ну и как все прошло?

– Это было… неожиданно.

– Она с кем-то перепихнулась. Нет, она определенно с кем-то перепихнулась, – констатировала Наташа.

– Она вся светится, – заметил Уильям.

– А он делал какие-то телодвижения в твою сторону? – поинтересовался Фред. – Выдавал тебе авансы?

– А ты не вспоминала о Билле?

– Не настолько, с тем сие могло меня остановить… Ну, я нетрудно чувствовала, что хочу произвести хоть сколько-нибудь такое… – Я пожала плечами, стараясь не смотреть на Джейка. – Я просто хотела преисполниться себя… живой.

Слова «почувствовать себя живой» вызвали явное фурор у всех без исключения членов нашей группы. Ведь сие было не кто иной то, к чему в глубине души стремился кажинный из нас. Мы все хотели опорожниться от своих горестных оков. Вырваться из подземного решетка мертвых, где осталась частичка наших сердец, попавших в ловушку погребальных урн. И я была рада, что впервые могла сказать так например самую малость хорошее.

Маркуха утвердительно кивнул:

– По-моему, это весьма сильный созерцание на вещи.

Сунил в свою цепь сообщил, что он паки начал слушать музыку, а Наташа рассказала, что смогла перетащить фотографии мужа из гостиной в спальню, в надежде не переводить на него пара слов некоторый раз, в отдельных случаях к ней кто-нибудь заходит. Дафна доложила, что перестала потихоньку принюхиваться рубашки своего мужа, которые остались не работать в шкафу.

– Положа руку на сердце, должна признаться, что они весь пуще им не пахнут. Думаю, это просто поуже вошло у меня в привычку.

– А ты, Джейк?

Вид у Джейка по старинке был не слишком счастливым.

– Похоже, я стал сильнее тусить.

– А ты попробовал пока что разок переговорить с отцом, что ты чувствуешь?

– Нет.

Я старательно избегала взгляда Джейка. Ведь автор этих строк не знала, до чего дьявол в курсе, и чувствовала себя шибко беззащитной.

– Думаю, ему кто-то нравится.

– И он что, так и продолжает трахаться?

– Нет, похоже, ему действительно некоторый нравится.

Я почувствовала, что снова заливаюсь краской. Чтобы похоронить лицо, пришлось наклониться, притворившись, предлогом ми желательно немедленно обтереть бесславие на туфле.

– Джейк, а с чего твоя милость сие взял?

– Позавчера некто завел о ней беседа за завтраком. Сказал, что решил кончать со случайными знакомствами. Что он кое-кого встретил и хочет подвергнуть проверке покончить с ней больше прочные отношения.

Теперь моя особа уж сидела красная как рак. Не может быть, так чтобы сам черт околесица не заметил!

– Так ты считаешь, он наконец понял, что случайные крыша не решение проблемы? Я хочу сказать, что если некто любил твою маму так, как ты нам об этом говорил, то, возможно, ему, заранее нежели снова-здорово влюбиться, нужно было выпить до дна горькую чашу срок повышенной сексуальной активности, который-нибудь как правило характеризуется частой сменой половых партнерш, – заметил Марк.

– Ну, случайных связей у него было пуще нежели достаточно, – заметил Уильям. – Если доверять Джейку, то его отец – мужчина не промах.

– Джейк? А что твоя милость в настоящий момент чувствуешь? – спросил Марк.

– Все очень странно. То есть я, конечно, скучаю по маме, но, по-моему, это хорошо, что он решил формироваться дальше.

Я терялась в догадках, что именно сказал ему Сэм. Интересно, а он упомянул мое имя? Я попыталась представить, как они, сидя на кухне своего маленького вагончика, разговаривают по душам за чаем с тостами. Щеки у меня попросту пылали. И не опережает ли Сэм события? Может, и говорить-то пока что особняком не о чем? Мне определенно следовало неизменно высказать Сэму, что я не считаю наши взаимоотношения серьезными. Нет, еще не время. Еще не время, чтоб Джейк обсуждал нас на людях.

– А ты видел эту женщину? – поинтересовалась Наташа. – Тебе симпатия понравилась?

Джейк на секунду опустил голову и потер лицо.

– Угу. Это был безгласный ужас. – (Я моментально выпрямилась.) – Он пригласил ее в воскресенье на завтрак, и она оказалась прямо кошмарной. На ней был карликовый топ, кто общий ни ложки не прикрывал. И она неустанно меня обнимала, так сказать пишущий сии строки с ней сто планирование знакомы, и слишком крикливо хохотала, а когда папашка сделай так в сад, она сделала круглые глаза, склонила голову в сторону и начала сюсюкать со мной, ровно мы капельный ребенок.

– Ох уж каста ми способ нагибать голову набок! – поддакнул Уильям, и зал как сговорившись зашумел. Ведь постоянно знали эту манеру гнуть голову набок.

– А когда понтифекс вернулся, она по-дурацки хихикала и постоянно встряхивала волосами, пунктуально мальчик какой, и так ей уж откровенно тридцатник, кабы не больше. – Джейк с омерзением поморщился.

– Тридцатник! – воскликнула Дафна, срочно спрятав глаза. – Подумать только!

– По мне, о ту пору медянка отпустило та, которая выспрашивала у меня, что у него на уме. Она, по крайней мере, не прикидывалась моим лучшим другом.

Джейк говорил что-то еще, но я сделано не слушала. У меня зазвенело в ушах, заглушая безвыездно накипь звуки. Как можно было взяться экой идиоткой? Я вспомнила, как Джейк вытаращился на меня, эпизодически Сэм впервинку при нем заговорил со мной. Ведь Джейк безусловно хотел меня предупредить, а я оказалась в экой степени тупой, что проигнорировала это.

Меня бросило в жар, а потом затрясло. Я больше ни секунды не могла не утрачиваться здесь.

– Хм… Я совсем забыла. У меня назначена встреча. – Я судорожно схватила сумочку и поднялась с места. – Простите.

– Луиза, ты в порядке? – забеспокоился Марк.

– Все отлично. Ладно, мне надо бежать. – И, растянув цедилка в фальшивой улыбке, от которой заболели щеки, я ринулась к двери.


Он был там. Конечно был. Он только ась? въехал на парковку и сейчас снимал шлем. Я вышла из церковного зала и замерла на верхней ступеньке, возбужденно прикидывая, как мне прекратиться к своей машине, не столкнувшись с ним, но поняла, что все мои надежды напрасны. Сперва муж визига зафиксировал его силуэт, а затем и все нервные окончания пришли в возбуждение. Я испытала странное бунт чувств. Это и прилив удовольствия, и восхищение тем, какой-никакой некто большой, и воспоминание о его сильных руках на моем теле. А потом – слепая фанатизм и стук в висках от невыносимого унижения.

– Эй… – начал он, заметив меня.

Его улыбка была непринужденной, а глаза лучились нескрываемым удовольствием. Обольститель хренов!

Я специально замедлила шаг, дабы симпатия заметил страдальческое слово на моем лице. Мне было наплевать. Неожиданно моя персона стала похожа на Лили. И мне было до лампады на приличия. Это ведь не я, а он, переспав с одним человеком, тотчас же прыгает в постель к другому.

– Молодец, хорошая работа, чертов засранец! – выплюнула моя персона и кинулась к своей машине, с намерением симпатия не увидел моих слез.


С этого момента, можно представить по мановению волшебной палочки злобный колдуньи, заботы начали расширяться как снежный ком. Ричи стал снова въедливее, он постоянно жаловался, что мы немного улыбаемся и нам не хватает «жизнерадостного шарма», в результате аюшки? клиенты уходят от нас в гриль-бар «Воздушные крылья». Погода испортилась, высота поднебесная затянуло свинцовыми облаками, через только что такое? не тропических ливней рейсы неутомимо задерживались, и аэропорт оказался забит раздраженными пассажирами, ну и в довершение всего, ни раньше ни позже, грузчики объявили забастовку.

– А чего твоя милость ожидала? Меркурий движется с востока на запад, – гневно сказала Вера, рявкнув на посетителя, попросившего слабее пенки в капучино.

А дома Лили была мрачнее тучи. Она сидела в гостиной, приклеившись к мобильнику, и ничто не могло распространить ей настроение. С каменным выражением лица, ни больше ни меньше как у ее отца, она часами смотрела в окно, словно, подобно ему, была загнана в ловушку. Я пыталась объяснить ей, что желто-черные колготки подарил ми Уилл, что дело не в цвете или фасоне, а в том, что они…

– Ну да, ну да. Колготки. Ладно, проехали, – сказала она.

Уже три ночи последовательно аз многогрешный на деле не сомкнула глаз. А просто лежала, уставившись в потолок, и лелеяла холодную ярость, угнездившуюся в груди и решительно не желавшую меня покидать. Я злилась на Сэма, но еще больше – на себя. Он дважды присылал ми эсэмэски, сводящие с ума фальшивые «??», на которые мы хоть не потрудилась ответить. Похоже, я совершила классическую ошибку большинства женщин, которые сполна игнорируют то, что мужчина говорит или делает, а прислушиваются удивительно к зову своего сердца, опасно нашептывающему: «Со мной однако склифосовский по-другому». Я поцеловала его. Я пошла у него на поводу. И оказалась на всяком шагу виновата.

Я пыталась упросить себя, что еще счастливо отделалась. Твердила себя с ложным пафосом, что лучше полоз спрятать правду сейчас, чем через полдюжины месяцев! Старалась поглядеть на ситуацию глазами Марка: как хорошо, что я сделала ход вперед! Ведь безуспешный вывод равно как результат! По крайней мере, пялево был отличным! Но затем дурацкие горячие рыдания начинали литься из моих дурацких глаз, и я, размазывая их по щекам, говорила себе: вот что бывает, в отдельных случаях теряешь зоркость и слишком на носу подпускаешь к себе кого-то.


Как нас учили на занятиях нашей группы, вакуум – идеальная питательная окружение для депрессии. Гораздо самое лучшее что-нибудь уделывать или хотя бы планировать. А иногда обман чувств счастья может вдруг потребовать депрессию. Мне опротивело быть нате возвратном пути на флэт и каждый вечеринка прихватывать Лили в прострации на диване, а еще чище опротивело совершать вид, лже- сие в порядке вещей, а потому в пятницу вечере моя персона заявила ей, что завтра наша сестра едем сводиться с миссис Трейнор.

– Но ты же сказала, что она не ответила на твое письмо.

– Может, она его не мудрствуя лукаво не получила. Ну и пусть. Рано или поздно мистер Трейнор сообщит о тебе своей семье, отчего нам имеет смысл сперва-наперво повидаться с миссис Трейнор.

Лили нисколько не ответила. Я приняла ее молчанка за знак согласия и на этом успокоилась.

В тот вечеринка моя особа как сало на голову для себя стала одолевать одежду, которую Лили эдак попросту вытащила из коробки, одежду, которую мы не доставала с тех пор, как два годы отдавать уехала из Англии в Париж. Не было никакого смысла всегда сие носить. После смерти Уилла ваш покорнейший слуга почувствовала себя положительно другим человеком.

Однако без дальних слов ми беспричинно захотелось променять джинсики и зеленый одежда ирландской танцовщицы на что-то другое. Я нашла свое древле легко любимое темно-синее мини-платье, которое выглядело будет сдержанным для официального визита, выгладила его и аккуратно сложила. Я сказала Лили, что мы выезжаем в девять утра, и отправилась спать, размышляя о том, как утомительно населять в одном доме с человеком, кой считает вверх своего добродетели вскидывать глаза на кого тебе в глаза или нормально отвечать, а не бурчать черт-те что невнятное.

Через десяток минут позже того, как я легла в кровать, мне под дверь просунули написанную от руки записку.

Дорогая Луиза!

Прости, что взяла без разрешения твою одежду. И спасибо за все. Признаю, что иногда аз многогрешный просто-напросто задира в заднице.

Прости.

Лили. Чмоки-чмоки.

P. S. И все же тебе явственно следует держать на себе сии вещи. Они ГОРАЗДО кризис миновал того барахла, что ты по большей части надеваешь.

Я открыла проем и увидела Лили. Она посмотрела на меня без улыбки, шагнула впереди и крепко обняла, да так, что у меня затрещали ребра. Затем повернулась и, не говоря ни слова, исчезла в гостиной.


Утро выдалось погожим и жизнерадостным, и у нас враз поднялось настроение. Нам предстояло небольшую толику часов пути до маленькой деревушки в Оксфордшире, местечке с огороженными изгородью садами и пропеченными солнцем каменными стенами горчичного цвета. Всю дорогу ваш покорнейший слуга болтала без умолку, в основном с целью умолчать нервозность хуй встречей с миссис Трейнор. Насколько моя персона успела заметить, самым тяжелым в общении с подростками было то, что для них ваша сестра можно представить престарелая чужая тетушка на свадьбе, а потому что угодно ваше заявление они воспринимают не кто иной так.

– Скажи, а что твоя милость любишь делать? Когда твоя милость не в школе. – (Лили пожала плечами.) – А у тебя питаться расчёт в жизни? – (Она смерила меня насмешливым взглядом.) – Но у тебя опять-таки несомненно с возрастом появились какие-то хобби, да?

Она тут же представила ми эффектный меню своих прежних увлечений: конкур, лакросс, хоккей, фоно (пятая ступень), бег по пересеченной местности, теннис.

– Ничего себе! Тогда вследствие чего твоя милость не захотела работать так например чем-то дальше?

Она фыркнула, в который раз передернула плечами и положила коньки на приборную доску, тем самым показывая, что тема закрыта.

– А вот твой папаша любил путешествовать, – заметила я, проехав сызнова изрядно миль.

– Ты это еще говорила.

– По его словам, он побывал чуть было не везде, исключая Северной Кореи. И Диснейленда. Он рассказывал ми о таких местах, о которых моя особа аж не слышала.

– Мои ровесники в отдельности не ищут приключений. Все уже давным-давно открыто. А те, кто путешествует дикарями пизда поступлением в универ, жуткие зануды. Вечно треплются касательно какого-нибудь классного бара, тот или другой они нарыли на Пхангане [14] , или улетной наркоты, которой их угощали в дождевых лесах Бирмы.

– Но тебе ни капельки не обязательно странничать дикарем.

– Да, но если твоя милость видел целла по малой мере одного «Мандарин ориентал» [15] , то считай, что видел их все, – зевнула Лили, а несколько минут после заметила, выглянув из окна: – Я когда-то ходила тута в школу. Это была единственная школа, которая ми оказывается нравилась. У меня затем была подружка. Ее звали Холли.

– И что случилось?

– У мамы возникла навязчивая идея, что это неправильная школа. Она сказала, что у школы конец невысокие данные или типа того. А это прямо была напитки школа-интернат. Не академическая. И они меня с того места перевели. А после сего автор вяще не хотела вызывать опасения друзей. Какой смысл, ежели они меня после опять-таки переведут?!

– А ты поддерживаешь складность с Холли?

– Да так, не особенно. Мы ведь все равно не можем встречаться.

У меня сохранились смутные мемуары о женской дружбе в подростковом возрасте, которая была быстрее страстью, чем нетрудно дружбой. И подобная приятельство несомненно не выдерживает испытания разлукой.

– Итак… что такое? собираешься делать? Если истинно не вернешься в школу.

– Я так на покромка света не загадываю.

– Но, Лили, тебе придется об этом подумать.

Она закрыла глаза, тем самым давая понять, что я старая мозгоклюй и разговор закончен. А затем паки поставила сматываем удочки на пол и принялась соскребать розово-пурпурный политура с большого пальца руки.

– Луиза, я и правда не знаю. Быть может, последую твоему вдохновляющему примеру. И займусь чем-нибудь потрясающим. Совсем как ты.

Пришлось содеять сколько-нибудь глубоких вдохов, в надежде взять хоть себя в руки и ехать дальше. Нервы, сказала моя особа себе. Она сейчас легко все на нервах. А затем, с тем позлить Лили, я переключилась на волну «Радио-2», врубила сборник на полную звучность и оставила его орать.


Мы нашли Фор-Акрз-лейн с помощью какого-то местного жителя, выгуливавшего собаку, и остановили машину подальше от «Лисьего коттеджа», скромного беленького домика с соломенной крышей. Перед домом алые розы обвивали железную арку, а на ухоженных клумбах изысканные бледные дары флоры боролись за место под солнцем. На подъездной дорожке был припаркован ничтожный хетчбэк.

– Да, похоже, она не купается в роскоши, – выглянув из окна, заметила Лили.

– Вполне привлекательный домик.

– Обувная коробка.

Я сидела, прислушиваясь к стуку мотора.

– Послушай, Лили. Прежде нежели наша сестра войдем. Не надо очень многого ждать. Миссис Трейнор – леди каплю чопорная. Она прячется за строгими манерами. И говорит кажется как учительница. Одним словом, в отличие от мистера Трейнора, она вряд ли кинется тебя обнимать.

– Мой дедушка – лицемер! – фыркнула Лили. – Он делает вид, так сказать твоя милость для него самый первенствующий персона на земле, а на самом деле спирт несложно гадкий подкаблучник.

– Будь добра, не называй его сраным подкаблучником.

– Я такая, какая есть. И с какой стати ми неизвестно почему с годами из себя строить? – надулась Лили.

Мы еще немножечко помолчали. Я поняла, что ни одна из нас не горит желанием первой подняться на крыльцо.

– Может, постараться покамест раз в год по обещанию позвонить ей? – предложила я, вынимая телефон.

В это утро мы поуже двукратно пыталась позвониться обращение Трейнор, но ее мобильный телефон был переведен на голосовую почту.

– Только не надо с ходу объяснять, кто я такая, – сверх ожидания попросила Лили. – Мне просто… Я просто хочу посмотреть, какая симпатия из себя. Прежде нежели говорить, что я ее внучка.

– Конечно, – в одно мгновение оттаяв, согласилась я.

И Лили, уже не слушая меня, выскочила из машины и размашисто зашагала к воротам; ее руки были сжаты в кулаки положительно как у боксера преддверие выходом на ринг.


Миссис Трейнор стала белесый как лунь. Ее волосы, древле окрашенные в каштановый цвет, сейчас были нимало белыми и короткими, что ее смертельно старило: она была похожа на человека по прошествии тяжелой болезни. И вообще, со времени нашей последней встречи возлюбленная страх до чего похудела, а под глазами у нее залегли красновато-коричневые тени. Она растерянно посмотрела на Лили. Судя по ее изумленному взгляду, она вообще не привыкла быть свидетелем у себя посетителей. А потом возлюбленная заметила меня, и у нее разом расширились глаза.

– Луиза?

– Здравствуйте, обращение Трейнор. – Я выступила будущий и протянула руку. – Вот проезжали мимо. Не знаю, получили ли ваш брат мое письмо? Ну, я и подумала, что неплохо было бы звездануть поздороваться, – азбука пишущий эти строки аффектированно жизнерадостным тоном и осеклась.

Последний присест пишущий сии строки с ней виделись, когда-когда моя персона помогала удалять комнату ее покойного сына, а до этого, нет-нет да и с были свидетелями его последнего вздоха. И я поняла, что мое проклевывание в один момент оживило в ее памяти что другой сих события.

– Мы… легко любовались вашим садом.

– Розы «Дэвид Остин», – подала звук Лили.

Миссис Трейнор посмотрела на нее так, личиной только лишь без дальних слов заметила в царствование незнакомой девочки, и улыбнулась, затянуто и неуверенно:

– Да-да. Именно так. Какие глубокие познания. Это… Ради бога, простите. У меня не слишком много раз бывают посетители. Как ты сказала, тебя зовут?

– Это Лили, – объяснила я.

Лили обменялась рукопожатием с миссис Трейнор, не сводя с нее пристального взгляда. Не менее пристального, чем у самой обращение Трейнор. С минуту наша сестра неловкий топтались на крыльце, а затем обращение Трейнор, определительно поняв, что у нее вышел выбора, повернулась и распахнула дверь:

– Полагаю, вам лучше отшагать в дом.


Коттедж оказался положительно крошечным, а потолки до тех пор низкими, что даже я, минуя из прихожей на кухню, была вынуждена пригнуться. Я ждала, в эту пору госпожа Трейнор приготовит чай, а Лили в это период мерила шагами малюсенькую гостиную, лавируя в кругу отполированными до блеска немногочисленными предметами антикварной мебели, которую автор запомнила до этих пор в свою бытность в Гранта-хаус, и рассеянно трогая безделушки, а затем возвращая их на место.

– А как… вас поживаете? – Голос госпожа Трейнор казался таким бесцветным, можно представить ее ни вот столько не интересовал возражение на вопрос.

– Очень хорошо, спасибо.

В кухне воцарилось неловкое молчание.

– Очень симпатичная деревушка.

– Да. Действительно. Я решительно не могла остаться в Стортфолде.

Она налила вероятно из заварочного чайника, и я непременно вспомнила о Делле, переваливающейся, как утка, по кухне госпожа Трейнор.

– А вы тогда примерно кого-нибудь знаете?

– Нет, – отрезала симпатия с таким видом, как сие была единственная предлог ее переезда в Оксфордшир. – Не могли бы ваш брат поймать молочник? На этом подносе ничто разумно не помещается.

А затем были тягостные полчасика вымученного разговора. Миссис Трейнор, когда-то обладавшая, как представительница верхушки среднего класса, врожденной способностью править ситуацией, приметно растратила особенный подношение возглавлять светскую беседу. Когда моя особа говорила, мне казалось, что она что-то около далеко. Она задавала вопрос, а затем чрез десятеро минут его повторяла, будто ей не удалось смирить в памяти ответ. И у меня инда промелькнула мысль, а не увлеклась ли она, грешным делом, антидепрессантами. Лили не сводила с миссис Трейнор глаз, физиомордия девочки было как открытая книга, а я сидела в ряду ними, одиночный всеобщий клубок нервов, и ждала развязки.

Я трещала без умолку, вещая в пустоту. Рассказывала о своей жуткой работе, о жизни во Франции, о том, что у родителей постоянно прекрасно, спасибо, – одним словом, несла всякую околесицу, лишь бы перейти сие ужасное, тягостное молчание, которое необходимо возникало в комнате некоторый раз, как я затыкалась. Скорбь обращение Трейнор плотным саваном накрыла ее микроскопический дом, лишая потенциал не только говорить, но и дышать. И если грусть добавило мистеру Трейнору седых вихор и пару лишних морщин, то миссис Трейнор оно поглотило целиком, не оставив и следа от той энергичной, гордой женщины, которую моя особа как-то знала.

– И что привело вы в наши места? – напоследях спросила она.

– Э-э-э… Да так, навещали друзей, – ответила я.

– А откуда ваша милость дружище друга знаете?

– Я… Я когда-то была знакома с отцом Лили, – потупилась я.

– Как мило, – заметила госпожа Трейнор, и мы с Лили, сконфуженно улыбнувшись, сразу переглянулись.

Я смотрела на Лили, ожидая, что она ми поможет, но Лили как бы оцепенела: стремлять на страдания этой дамское сословие было перед этим ее сил.

Мы выпили по второй чашке чая и в третий, а возможно и в четвертый, раз похвалили городсад госпожа Трейнор, и я всегда миг старалась удалить от себя неприятное чувство, что хозяйка на дому терпит наше в виду из последних сил. Мы были тогда лишними. Хорошее развитие не позволяло обращение Трейнор проявлять приманка чувства, но она открыто мечтала побыстрее остаться в одиночестве. Об этом многозначаще свидетельствовали ее жесты, вымученные улыбки, безуспешные попытки посодействовать разговор. Я не сомневалась: как только автор сих строк откланяемся, она съежится в кресле или поднимется к себе спальню, где свернется калачиком на кровати.

А затем моя особа заметила одну странность: полное безденежье фотографий. Если прежде в Гранта-хаус на всяком шагу стояли детские фотка Уилла и Джорджины (на пони, на горнолыжных курортах) и всей их семьи, в книжка числе дальних родственников, то в этом крошечном коттедже по отношению ко всему не было ни одного снимка. Маленькая бронзовая фишка лошади, акварелька с какими-то гиацинтами. И ни одного портрета. Я заерзала на стуле, полагая, что, оказываться может, упустила самую малость из виду. Возможно, фотка стоят на подоконнике или на столике в дальнем углу. Но нет, летник был целиком и полностью безликим. Я подумала о собственной квартире и о своих неудачных попытках обратить ее в некое сходство настоящего дома. И внезапно почувствовала себя опустошенной и полностью разбитой.

Уилл, что ты с нами со всеми сделал?

– Луиза, нам, наверное, уже пора. – Лили демонстративно посмотрела на часы. – Ты ведь самочки говорила, что не хочешь попасть в пробку.

Я удивленно уставилась на нее:

– Но…

– Ты сказала, что мы не станем задерживаться, – звонким голосом отчеканила Лили.

– О да. Движение в этом месте ужас плотное, – поднялась с места госпожа Трейнор.

Я сердито посмотрела на Лили и уже открыла рот, с тем возразить, но тут зазвонил телефон. Миссис Трейнор вздрогнула, будто таковой тон был ей незнаком. Она растерянно посмотрела на нас, безусловно мучаясь сомнениями, стоит ли вынимать трубку. А затем, при случае не реагировать на звонок сделано из чего явствует без затей неприлично, она извинилась и прошла в другую комнату, в надежде ответить.

– Что ты делаешь? – наехала ваш покорнейший слуга на Лили.

– Мне кажется, так нельзя, – с несчастным видом ответила Лили.

– Мы не можем уйти, не сказав ей правды.

– Я не могу. Не сегодня. Это все как-то…

– Да, я согласна, тебе без дальних слов страшно. Но, Лили, подожди на нее. Мне кажется, что, когда твоя милость скажешь правду, ей действительно станется легче. Ну так что?

У Лили от удивления расширились глаза.

– Какую правду ваша милость хотите ми сказать? – Миссис Трейнор застыла как каменная у двери в маленькую прихожую. – Что именно вы необходимо ми сообщить?

Лили посмотрела на меня, следом перевела мнение на миссис Трейнор. Я почувствовала, как время что остановилось. Лили проглотила комок в горле и выставила заранее подбородок:

– Что я ваша внучка.

– Моя… кто? – чуточку помолчав, спросила госпожа Трейнор.

– Я дочь Уилла Трейнора.

Ее слова эхом разнеслись по маленькой комнате. Миссис Трейнор перевела на меня взгляд, личиной желая проверить, не разыгрываем ли мы ее.

– Но… сего не может быть.

Лили уязвленно попятилась.

– Миссис Трейнор, я понимаю, что это для вас истинный шок… – начала я.

Но миссис Трейнор меня не слышала. Она свирепо уставилась на Лили:

– Откуда у моего сына могла приступить дочь, о которой ваш покорный слуга синь порох не знала?

– Потому в чем дело? мамусенька никому не говорила, – прошептала Лили.

– Все это время? Как такое могло не утрачиваться тайной до сей времени сие время? – Миссис Трейнор повернулась ко мне. – А вы знали об этом?

Я судорожно сглотнула:

– Именно вследствие чего моя особа вы и написала. Лили сама меня нашла. Ей не терпелось разведать о своей семье. Миссис Трейнор, мы вовсе не желаем послужить вы боль. Просто Лили хотела войти в курс дела с бабушкой и дедушкой, а с мистером Трейнором получилось не совсем удачно…

– Но Уилл бы в обязательном порядке ми сказал, – покачала головой госпожа Трейнор. – Я это категорически знаю. Он ведь был моим сыном.

– Если ваша милость ми не верите, я готова расслабнуть юшка на генетический анализ, – скрестив шуршалки на груди, заявила Лили. – Но мне от вас ни плошки не нужно. Я не собираюсь у вас обретаться и вообще. У меня убирать собственные деньги, буде сие то, о чем вас думаете.

– В данный миг моя особа ни о чем не… – введение обращение Трейнор.

– И не надо что-то около в испуге на меня смотреть, – перебила ее Лили. – Словно аз многогрешный основа заразы, которую ваша сестра неумышленно подцепили. Нет, я ваша внучка. Чтоб ваша милость знали. Господи!

Миссис Трейнор черепашьим ходом опустилась на стул, прижав трепещущую руку ко лбу.

– Миссис Трейнор, вам нехорошо?

– Не уверена, что я… – Миссис Трейнор закрыла глазищи с таким отрешенным видом, личиной до дна и полностью ушла в себя.

– Лили, думаю, нам пора. Миссис Трейнор, я оставлю вас закидон своего телефона. Мы вернемся, когда-никогда ваша милость успокоитесь и на досуге тихонько целое обдумаете.

– Говори за себя. Я не собираюсь семо возвращаться. Она считает меня лгуньей. Господи! Ну и семейка!

Лили окинула нас презрительным взглядом и ринулась к выходу, по дороге опрокинув попавшейся ей на пути ореховый столик. Я поспешно подняла столишко и аккуратно поставила наоборот упавшие серебряные коробочки. Повернувшись к миссис Трейнор, я увидела, что черты ее лица исказились от потрясения.

– Простите, госпожа Трейнор. Я честно пыталась опередить вам до нашего приезда.

На улице звучно хлопнула калитка машины.

Миссис Трейнор серьёзно вздохнула:

– Я не читаю писем незнамо от кого. Мне приходили письма. Гнусные письма. В которых говорилось, что я… И теперь автор этих строк на них не отвечаю. Там нет ничего, что я бы хотела услышать. – Она казалась растерянной, и старой, и очень хрупкой.

– Простите. Мне очень жаль. – Я схватила сумочку и бросилась вон.


Когда ваш покорный слуга села в машину, Лили сумрачно сказала:

– Только ничто не говори. Просто помолчи. Договорились?

– Зачем твоя милость сие сделала? – Я села за руль, зажав ключи в кулаке. – Зачем потребно было безвыездно портить?

– Как только симпатия на меня посмотрела, я сразу поняла, что она обо мне думает.

– Она мать, которая где-то и не оправилась впоследствии невыгода сына. А мы исключительно ась? нанесли ей свежий удар. И ты наехала на нее, как танк. Неужели воспрещается было умиротворенно подождать, временно симпатия не переварит произошедшее? Почему твоя милость всех от себя отталкиваешь?

– А что ты, окаянный возьми, обо мне знаешь?!

– Знаю достанет и могу неустрашимо утверждать, что ты спецом разрушаешь взаимоотношения с любым, кто с тобой сближается.

– Господи боженька мой! Ты что, вновь о своих дурацких колготках?! Где уж тебе понять! Ты вообще не разбираешься в человеческих отношениях. Сидишь сидмя в своей убогой квартире, слабо ноль без палочки не заходит. Твои шнурки как пить принести считают тебя неудачницей. У тебя пожарная кишка тонка инда сказать самую жалкую работу в мире.

– Ты не представляешь, как трудно в наше сезон отыскать работу. Так что не надо ми говорить…

– Ты неудачница! И что до этого времени хуже, ты неудачница, которая считает себя имел право брать на буксир быть других. А кто дал тебе такое право? Ты сидела у папиной кровати, смотрела, как он умирал, и ничего не попыталась сделать. Ничего! Так что автор изо всех сил сомневаюсь, что ты хоть крошечку разбираешься в том, как надо себя вести.

Тишина в машине была ёбаный оглушительной, что у меня, казалось, заложило уши. Я сидела, безропотно уставившись на руль. И ждала, от случая к случаю ко мне вернется призвание естественно дышать.

Затем автор этих строк завела мотор, и мы в гробовом молчании проехали безвыездно сто двадцать миль до моего дома.

Глава 15

Следующие сколько-нибудь дней мы чуть было не не видела Лили, что меня весь устраивало. Но крошки и грязные чашки, которые моя персона находила, возвращаясь с работы домой, говорили о том, что она по старинке обретается у меня. Пару крата аз многогрешный чувствовала странные флуктуации в воздухе, кажется в мое за глаза происходило черт знает что такое, чему ваш покорный слуга не могла остановить выбор точного определения. Но все оставалось на своих местах, сносно в особицу не изменилось, и свои смутные подозрения аз многогрешный отнесла касательно сложности сосуществования в одной квартире двух не ладящих в лоне внешне людей. Впервые за все сие сезон аз многогрешный позволила себя признаться, что снова хочу проживать в одиночестве.

Я позвонила сестре, и у нее хватило деликатности ни разу – ну разве что-нибудь единственный раз – не сказать мне: «Я же тебе говорила!»

– В этом-то и заключается основная предмет внимания родителей, – заявила он, отчего-то причислив меня к числу родителей. – По идее, ты должна являться невозмутимой, понимающей, вежливой особой, способной осилить с любой ситуацией. Но иногда, когда-никогда Том грубит или я валюсь с ног, мне хочется тюкнуть дверью или дать волю чувствам и обозвать его мелким засранцем.

Что было ничуть поблизости от истины, благодаря тому что в чем дело? у меня возникали похожие чувства.

А на работе конъюнктура шли из рук чтоб циркули твоей здесь отнюдь не было плохо, и, чтоб заградить себя путешествовать в аэропорт, приходилось играть песни по дороге песенки из шоу.

Ну а еще был Сэм.

О котором мы общий не вспоминала.

Я не вспоминала о нем по утрам, смотря в зеркало на свое обнаженное тело. Не вспоминала его шуршики на своем теле, его пальцы, скользящие по моим багровым шрамам, оттого те, конечно, не делались поменьше заметными, но зато становились в некоторой мере нашей общей истории и тем самым чем-то удивительным. Не вспоминала, как одним коротким под вечер пишущий эти строки потеряла голову и снова почувствовала себя живой. Не вспоминала о нем, эпизодически смотрела на влюбленные пары, что, обнявшись, проверяли билеты на самолет, на котором отправлялись в романтическое поездка или какое-нибудь экзотическое поприще подальше отсюда, с целью начать необузданным сексом. Не вспоминала о нем по дороге на работу и с работы, когда-когда мимо с воем проезжала «скорая». Что случалось бессчетное величина и круг раз. И я, естественно, не вспоминала о нем, сидя под вечер на диване пизда экраном телевизора с каким-нибудь тупым шоу, содержание которого потом я, уж на что убей, не смогла бы пересказать, и чувствуя себя самой одинокой порнушницей-пикси на свете.


Позвонил Натан и оставил уведомление с просьбой перезвонить. Я сомневалась, что мне захочется настораживаться о его потрясающей жизни в Нью-Йорке, и отложила обоюдный звонок на потом, ультимативно предвидя при этом, что вряд ли стану перезванивать. Я получила эсэмэску от Тани, где говорилось, что они вернулись из отпуска на три дня поначалу по поводу каких-то служебных дел Фрэнсиса. А еще звонил Ричард. Он сообщил, что с понедельника по пятницу ми придется сидеть в ночную смену. И, Луиза, пожалуйста, не опаздывайте. Еще раз полагается напомнить, что у вас еще было последнее предуведомление .

И в результате аз многогрешный сделала единственное, что пришло ми в голову, а именно отправилась к родным пенатам в Стортфолд, врубив музыку на полную громкость, в надежде не оставаться тет-а-тет со своими мыслями. В душе ваш покорный слуга была ажно благодарна своим родителям. Сейчас аз многогрешный как никогда проницательно ощущала пуповину, связывающую меня с родительским домом, где меня ввек ждали домашний комфорт и воскресный обеденный перерыв на столе.


– Ланч?! – с досадой выпятив хлебоприемник и сложив щипанцы на животе, воскликнул папа. – О нет! Теперь у нас не бывает воскресного ланча. Ланч – это признак патриархального ига. – (Дедушка минорно кивнул из своего угла.) – Нет-нет! Никакого ланча. Теперь по воскресеньям я едим сэндвичи. Или суп. Суп, очевидно, не противоречит идеям феминизма.

Трина, занимавшаяся за обеденным столом, выкатила на него глаза:

– По воскресеньям маманюшка ходит в класс поэзии в Образовательном центре для взрослых. И за это сезон симпатия вряд ли успела преобразоваться в Андреа Дворкин [16] .

– Вот видишь, Лу? Теперь от меня ждут понимания, что такое феминизм, а эта Андреа Дворкин лишила меня чертова воскресного ланча.

– Папа, ты слишком драматизируешь.

– Это я-то драматизирую?! Воскресенье – наследственный день. И у нас потребно существовать домашний выходной ланч.

– Мама отдала семье всю свою жизнь. Почему твоя милость не позволяешь ей выкроить уж на что какое-то период себя самой?

Папа ткнул в сторону Трины сложенной газетой:

– Твоя работа. Мы с твоей мамочкой были окончательно счастливы, ноне твоя милость не начала внушать ей, что это не так. – (Дедушка хорошо кивнул.) – У нас в эту пору однако нецензурно кувырком. И я инда врун не могу флегматически взглянуть без того, с целью возлюбленная не назвала рекламу йогурта сексистской. И это у нее сексистское, и то у нее сексистское. А когда автор принес от Эда Палмера на флэт газету «Сан», с намерением уважать спортивные странички, она швырнула ее в огонь с подачи страницы три [17] . Час от часу не легче. Я теперь по отношению ко всему не знаю, что она в следующий единовременно выкинет.

– Всего одно двухчасовое занятие, – не отрываясь от книг, уветливо заметила Трина.

– В воскресенье.

– Папа, все в твоих руках. Я серьезно, – вмешалась ваш покорный слуга в разговор.

– Что? – опустил шары папа. – Что?

– Твои руки… – продолжила я. – Они же тебе не для красоты даны. – (Папа нахмурился.) – Почему бы тебе самому не приготовить ланч? Сделай маме внезапность к ее возвращению.

У папы от возмущения лупилки полезли на лоб.

– Чтобы моя особа готовил выходной ланч! Чтобы я?! Луиза, я женат ранее почитай тридцатка лет. И я не буду изготовлять чертов ланч! Мы так не договаривались! Я на это не подписывался! До чего автор сих строк докатимся, кабы в воскресный день я, нацепив передник, буду вычищать картошку?! Разве сие справедливо?

– Папа, это современная жизнь.

– Современная жизнь. И ты туда же! – рассердился гора и направился к двери в сад. – Спорим, твоему чертову мистеру Трейнору готовят выходной ланч. Эта его юнгфера контия правильно не феминистка.

– А… Тогда, папа, тебе нужно ютиться в замке. У кого кушать замок, тому феминизм не страшен.

Мы с Триной беспричинно и покатились со смеху.

– Я вам вишь ась? скажу. Теперь ми понятно, с какой радости у вас обоих блистает своим отсутствием парней.

– Ой-ей-ей! Красная карточка! – Мы с Триной слаженно подняли на-гора правую руку.

Папа в сердцах взмахнул газетой и протопал в сад.

Трина наградила меня лукавой ухмылкой:

– Если честно, я собиралась рекомендовать ему состряпать ланч. Но… теперь?

– Ну, я не знаю. Мне бы не хотелось оказывать содействие укреплению патриархального ига.

– Тогда в паб?

– Отлично. Сейчас отправлю маме эсэмэску.

Как оказалось, моя мама всего только в пятьдесят цифра основные положения появляться из своей скорлупы, на первых порах неуверенно, чисто рак-отшельник, но затем, несомненно, с растущим энтузиазмом. Она годами не выходила одна из дому, довольствуясь своими скромными владениями, ограниченными стенами нашего домика с тремя с половиной спальнями. Но после нескольких недель в Лондоне, рано или поздно маме пришлось смотреть за мной в больнице, она вдруг осознала, что способна на большее. Мама стала просматривать феминистские тексты, которые Трина получила в колледже в группе по повышению готовности к гендерно-ролевым стрессам. И в результате под действием алхимии сих двух событий у мамы наступило пробуждение. Она продралась через книги «Второй пол» [18] и «Я не боюсь летать» [19] , осилила сочинение «Женщина-евнух», а прочитав «Женскую комнату» [20] , была до того потрясена явной параллелью со своей жизнью, что четыре дня не выделяя частностей не подходила к плите, прекратив забастовку всего тогда, когда-никогда обнаружила дедушкины тайные продовольственные запасы, состоявшие из четырех упаковок черствых пончиков.

– У меня до сей времени не выходят из головы пустословие твоего Уилла, – сказала мама, в некоторых случаях я уселись за столиком в саду паба, с намерением видеть, как Том скачет, сталкиваясь головами с другими детьми, по надувному замку. – У тебя всего-навсего одна жизнь. Он ведь тебе этак говорил? – На маме была ее обычная синяя блузка с длинным рукавом, но волосы возлюбленная где-то творчески затянула назад, что чрезвычайно ее молодило. – Вот и я хочу появиться в нужный момент содеять как можно больше. Например, капелька подучиться. И время от времени все же стягивать резиновые перчатки.

– Папа писает крутым кипятком.

– Следи за языком.

– Это все по причине сэндвича. Хотя его шишка на ровном месте не заставляет сороковушка дней тянуться по пустыне Гоби в поисках еды.

– И вообще, это всего-навсего десятинедельный курс. Ничего, перебьется, – отрезала мамуся и, откинувшись на спинку стула, стараясь малограмотный бросить ни слова на нас посмотрела. – Ну разве сие не чудесно? По-моему, мы не собирались втроем… пожалуй, с тех пор, в отдельных случаях ваша сестра были до нынешний поры подростками и я брала вы в субботу в походы по магазинам.

– А Трина бессменно ныла, что магазины – печаль зеленая.

– Да. Но исключительно потому, что Лу любила благотворительные заведения, где пахло чужими потными подмышками.

– Приятно видеть, что ты опять носишь любимые вещи, – позитивно кивнула мама.

И действительно, я надела ярко-желтую футболку в надежде, что она придаст ми больше оживленный вид.

Они спросили о Лили, и я ответила, что она вернулась к своей матери, но девочка будет трудная, и мама с Триной кивнули, переглянувшись, будто в частности сие и ожидали от меня услышать. Я не стала бубенить им о миссис Трейнор.

– Вся эта хроника с Лили порядочно странная. И я не слишком высокого мнения о ее матери. Какая нормальная мама доверит своего ребенка чужому человеку?!

– Кстати, маманюшка по сию пору не исключено говорит, – заметила Трина.

– И потом, Лу, эта твоя работа. Мне не нравится, что ты порхаешь за стойкой бара под аюшки? голышом. Чем-то смахивает на… Как называлось так заведение?

– «Хутерс» [21] , – подсказала Трина.

– Никакой сие не «Хутерс». Это аэропорт. И мои грудь верно упакованы.

– Да ее женские груди на фиг никому не нужны, – добавила Трина.

– Но разносить коньяк в таком костюме – чистой воды сексизм. Если твоя милость то есть сим хочешь заниматься, в этом случае почему бы не устроиться на работу… ну, я не знаю… например, в парижский Диснейленд. В костюме Минни-Маус или Винни Пуха тебе пусть даже не пришлось бы изображать ноги.

– И вообще, посредством двушничек лета тебе стукнет тридцать, – заявила сестра. – Минни, Винни или Нелл Гвинни [22]  – выбирай сама.

– Что ж… – начала я, когда-никогда официантка принесла нам цыпленка с чипсами. – Я об этом думаю. И да, ты права. Начиная с сегодняшнего дня постараюсь перемещаться дальше. Пожалуй, сосредоточусь на своей карьере.

– Не могла бы твоя милость сие повторить? – Сестра принялась нарезать цыпленка мелкими кусочками для Тома.

Шум в саду сызнова лишше усилился.

– Сосредоточусь на своей карьере, – уже громче повторила я.

– Нет. Свои стихи о том, что я права. По-моему, новейший крат твоя милость говорила сие в девяносто седьмом году.

Мы провели в пабе чуть ли не полдня, испытно игнорируя папины однако побольше раздраженные эсэмэски с вопросом о том, слабо сие автор запропастились. Мама и мы с Триной наконец-то сидели вообще на равных, как все нормальные люди, вели старшие разговоры, и нам с сестрой впервой в жизни не давали указаний свыше, что делать или как себя вести. Наоборот, оказалось, что мнение и жизненная точка зрения каждой из нас интересует остальных, точно бы ты да я сверх ожидания обнаружили, что можем представлять вовсе другую цена по сравнению с отведенными нам в семье, где одна считалась башковитой, вторая – безалаберной, а третья – домовитой.

Это было ужас странное чувство: испытывать в маме и сестре не просто родственников, которых не выбирают, а живых людей с их чувствами и переживаниями.

– Мама, – сказала ваш покорнейший слуга вмале со временем того, как Том, доев цыпленка, опять побежал играть, и за пять минут до того, как он, к нашему стыду, вывел дутый бург из строя до конца дня, – а ты отродясь не переживала, что не сделала карьеру?

– Нет, дорогая. Мне нравилось состоять мамой. Действительно нравилось. Но за последние двойка лета столько всего делов случилось. Тут волей-неволей задумаешься. – (Я терпеливо ждала продолжения.) – Я читаю обо всех сих отважных женщинах, которые изменили мир, повлияв на поступки и мысли людей. А потом смотрю на себя и думаю… будет ли кому-нибудь на худой конец каплю не все равно, буде меня беспричинно не станет.

Мама произнесла свою тираду ровным голосом, но я подумала, что сложившаяся дела огорчает ее сильнее, чем кажется, но она тщательно сие скрывает.

– Мама, нам не все равно, – успокоила ее я.

– Похоже, в этой жизни ваш покорнейший слуга по отношению ко всему ни на что не могла повлиять, да? Вот и я приблизительно считаю. Я была во всем довольна. Но я тридцатник парение делала лишь одно дело, а теперь книги, которые автор читаю, телевизор, газеты – словом, все, все, все говорит мне, что это был мартышкин труд.

Мы с Триной удивленно переглянулись.

– Мама, это вовсе не мартышкин труд. По крайней мере, для нас, – сказала я.

– Спасибо, вы добрые девочки.

– Нет, я серьезно. Ты… – Неожиданно автор подумала о Тане Хотон-Миллер. – С тобой да мы со тобой чувствовали себя в безопасности. И были уверены, что нас любят. Мне нравилось воротиться до дому и знать, что ты после нас ждешь.

Мама накрыла мою руку своей:

– Ничего, я в порядке. И я горжусь вами обеими. Тем, что каждая из вас ищет свою поди в жизни. Правда. Но сейчас ми нужно что-нибудь устроить для себя. И это сильно увлекательное занятие. Честное слово. Я люблю читать. Миссис Дин из библиотеки звонит ми всякий раз, если появляется что-нибудь такое, что может меня заинтересовать. Теперь у меня на очереди работы американских феминисток новой волны. Кстати, у них очищать ужас интересные теории. – Мама чисто сложила бумажную салфетку. – Но я искренне желаю, с тем они прекратили напоследок корешок с другом спорить. Иногда ми где-то и хочется столкнуть их лбами.

– А… твоя милость как и прежде не бреешь ноги?

Кажется, я зашла чрезвычайно далеко. Мама приёмом замкнулась и окинула меня потухшим взглядом.

– Иногда надлежит время, с тем у тебя открылись зеницы на явные признаки угнетения. Я сказала вашему отцу и теперь повторяю вам, девочки, что побрею сматываем удочки лишь только тогда, рано или поздно некто пойдет в салон, где цветущая новобрачная деваха обмажет ему шлепанцы горячим воском, а затем сдерет всю эту красоту.


Солнце, как кусок желтого масла, неспешно таяло в небе над Стортфолдом. Я задержалась у родителей дольше, чем собиралась. Наконец моя персона попрощалась со своей семьей, села в машину и поехала в Лондон. Теперь ми казалось, личиной аз многогрешный в который раз обрела твердую почву под ногами. После эмоциональных взлетов и падений прошлой недели было премило вздохнуть душой в нормальной обстановке. Да и немного отдалиться ми в свой черед не мешало. Трина, не привыкшая проявлять приманка слабости, призналась, что, наверное, останется до старости лодырничать в одиночестве, отмахнувшись при этом от маминых заверений, что она «просто роскошная женщина».

– Но я мать-одиночка, – сказала она. – А что вновь хуже, я совершенно не умею флиртовать. Я при всем желании не смогу обычно порисоваться с парнем, пусть даже буде Луизка хорошенького понемножку подыматься у него за спиной с плакатом, где написано, что надо говорить. Всех мужчин, с которыми автор этих строк встречалась в последние двум года, чудище существование у меня ребенка, или же им нужно было от меня одно…

– Ой нет… – основания мама.

– …бесплатный комитет по бухгалтерской отчетности, – закончила Трина.

И, посмотрев на сестру со стороны, я неожиданно ее пожалела. Она была целиком и полностью права. Как бы так ни было, доля поднесла ми напрямую на блюдечке неограниченный подбор несомненных преимуществ: свой изба и какое-никакое, но будущее, свободное от обязательств. Единственное, что меня останавливало, была ваш покорный слуга сама. И сам факт, что Трина не испытывала горечи по поводу наших неравноценных шансов, не мог не впечатлять. Я даже обняла ее на прощание. Сестра каплю опешила, потом, заподозрив какой-то подвох, на всякий встреча проверила, нет ли у нее на спине бумажки с надписью как «Пни меня!», но затем расслабилась и обняла в ответ.

– Приезжай погостить, – сказала я. – Нет, правда. Поживи у меня. Сходим на танцы. Я знаю нераздельно благой клуб. А мама присмотрит за Томом.

Сестра расхохоталась и, от случая к случаю моя особа завела мотор, захлопнула плита машины.

– Ну да. Ты танцуешь? Неужто такое возможно?

Я тронулась с места, а она по сию пору пока что продолжала хохотать.


Шесть дней через ваш покорный слуга вернулась ко дворам позднее ночной смены – и попала в ночной масса в собственной квартире. Пока ваш покорнейший слуга поднималась по лестнице, на смену привычной тишины до меня доносились отдаленные грохот хохота и неритмичное траханье музыки. Я замерла, на секунду решив, что у меня галлюцинации от усталости, а затем открыла дверь.

Прямо с порога ми в нос шибанул аромат травки, таково сильный, что я спонтанно задержала дыхание. Я медленно вошла в тускло освещенную гостиную и превратилась в соляной столб, не силах принять за истину картине, представшей моим глазам. Лили лежала пластом на диване, короткая годе задрана чуть ли не до пупа, во рту плохо искрученный косячок. На полу поблизости с диваном простерлись двойка молодых человека, точно бы айсберги в море бутылок, пустых пакетиков из-под чипсов и одноразовых полистироловых стаканчиков. А еще на полу сидели двум девочки того же возраста, что и Лили; одна, с туго затянутыми в хвост волосами, смотрела на меня, удивленно подняв брови, ровно собираясь спросить, а что сие ваш покорный слуга здесь, собственно, делаю. Из стереосистемы грохотала музыка. Судя по пустым банкам из-под пива и переполненным пепельницам, Никта была долгой.

– Ой! – слишком неистово воскликнула Лили. – При-иве-е-ет!

– Что ты такое творишь?!

– Да мы туточки зависали недалеко и типа пропустили окончательный автобус, вот я и подумала, что мы можем радикально перемаяться у тебя. Ты ведь не против, а?

Я была столько ошарашена, что не сразу обрела приношение речи.

– Нет! – отрезала я. – На самом деле возражаю.

– Ой-ей-ей! – зашлась в идиотском смехе Лили.

Я осталась подыматься на пороге, бросив сумку на пол. Я оглядела владычествующий в гостиной бардак:

– Все! Вечеринка окончена! Даю вам высшая оценка минут, с намерением за собой прибрать. А потом выметайтесь!

– Господи! Я так и знала. Теперь твоя милость начнешь занудствовать! Я так и знала! – Лили с трагическим видом заново откинулась на подушки.

Ее речь была невнятной, движения заторможены под действием… Чего? Наркотиков? Я продолжала ждать. Короткую, но крайне напряженную не уходите ребятушки в упор смотрели на меня, откровенно оценивая, стоит ли им вставать, или можно и дальше сидеть.

Одна из девиц с шумом втянула в себя воздух.

– Четыре минуты, – четко произнесла я. – Все. Время пошло.

Быть может, мой праведный недовольство придал ми властности. Быть может, они только с виду были такие храбрые. Но они медленно, единственный за другим, поднялись на ноги и проскочили мимо меня в сторону входной двери. Парень, замыкавший шествие, уже в дверях демонстративно поднял руку с банкой пива, а затем швырнул банку на пол, в результате что-что джон-ячменное зерно растеклось по стене и ковру. Я пинком сматываем удочки захлопнула за ними калитка и подняла банку. К тому времени, как я добралась до Лили, меня дословно трясло от гнева.

– Что, черт бы тебя побрал, ты себе позволяешь?!

– Блин! Всего просто-напросто порядком друзей, было бы о чем говорить.

– Лили, это не твоя квартира. И ты не имеешь права, если вздумается, приносить семо людей…

И тут меня кажется осенило. Я вспомнила странное чувство непорядка, которое у меня появилось в дальнейшем возвращения к себе неделю назад.

– Боже мой, ты уже делала такое раньше, да? На прошлой неделе? Ты приводила семо гостей и свалила прежде моим приходом.

Лили некрасиво поднялась на ноги. Одернула юбку и провела рукой по спутанным волосам. Косметика округ очи размазалась, на шее – то ли кровоподтек, то ли засос.

– Господи! Ну почему твоя милость ввек устраиваешь столько шума по вине ерунды? Просто знакомые ребята. Только и делов.

– В моем доме.

– Это трудно прозвать домом, да не сделаете нет? Никакой мебели, все совершенно безликое. Нет даже картин на стенах. Не квартира… а гараж. Гараж без машины. На автозаправках и то время с времени случается уютнее.

– Квартира моя. Как хочу, так и живу. И тебя сие не касается.

Лили под нос рыгнула и помахала прежде ртом ладошкой.

– Фу! Воняет кебабом. – Она прошлепала на кухню, где, распахнув дверцы всех шкафчиков, исключительно в третьем из них нашла стакан. Налила воды и, сделав внушительный глоток, продолжила: – И у тебя хоть недостает нормального телика. Уж не знаю, у кого неотложно дозволено столкнуться киноискусство восемнадцать дюймов.

Я принялась согласовывать с пола банки и запихивать их в первый попавшийся под руку пластмассовый мешок.

– Итак, кто это был?

– Без понятия. Просто люди.

– Ты не знаешь?

– Ну, предположим, друзья, – недовольно передернула плечами Лили. – Люди, с которыми наш брат клубимся.

– Так вы познакомились в клубе?

– Угу. Клубимся. Брр! Брр-брр! Мне кажется, ты сейчас предумышленно тупишь. Да. Друзья, которых мы встретила в клубе. То, что приличествует у нормальных людей. Понимаешь? Иметь друзей, с которыми дозволительно устроиться развлечься.

Она швырнула микрофон в тазик для мытья посуды, где он звонко треснул, и, наградив меня уничтожающим взглядом, вышла из кухни.

И у меня врасплох екнуло сердце. Я ринулась в свою комнату, выдвинула наивысший шкатулка комода и принялась как в лихорадке рыться в белье в поисках ювелирной коробочки с бабушкиной цепочкой и обручальным кольцом. Потом остановилась и сделала углублённый вдох, пытаясь внушить себя, что все мастерство в моем паническом состоянии и именно почему аз многогрешный не вижу коробочку. Конечно симпатия там. Куда ей деться? Я принялась выколупывать движимость из ящика, тщательно проверяя каждую из них, а затем швыряя на кровать.

– Они сюда входили?! – крикнула я.

В дверях спальни появилась Лили.

– Ты о чем?

– Твои друзья. Они входили ко мне в спальню? Где мои драгоценности?

– Драгоценности?

– О нет! О нет! – Я начала выдвигать однако ящики подряд, вываливая их предмет на пол. – Где они? О нет! А где моя запас для экстренных нужд?! – Я повернулась к Лили. – Кто это был? Как их зовут? – (Лили враз притихла.) – Лили!

– Я н-не знаю.

– Как это твоя милость не знаешь? Ты же говорила, они твои друзья.

– Просто… знакомые из клуба. Митч. И… Лиз. Нет, не помню.

Я бросилась к входной двери, стрелой промчалась по коридору и кубарем скатилась по лестнице. Но к тому моменту, как я оказалась у парадной двери, на улице уже, естественно, пусто не было. И только запоздалый автобус, сияя огнями, как черепаха уплывал по темной дороге в сторону Ватерлоо.

С минуту ваш покорнейший слуга попросту стояла на пороге, пытаясь отдышаться. Затем закрыла глаза, с намерением удержать слезы, а когда до меня дошло, что именно пишущий эти строки потеряла, расслабленно уронила руки. Бабушкины окружность и тонкая золотая цепочка с кулоном, которые моя особа помнила с детства. И сейчас автор еще знала, что больше ни в жизнь их не увижу. В нашей семье было вовсе немного вещей, передававшихся по наследству, а теперь и этого не осталось. Я медленно повернулась и устало поплелась наверх.

Когда автор этих строк открыла калитка в квартиру, Лили ждала меня в прихожей.

– Мне очень жаль, – неслышно сказала она. – Я не знала, что они могут надыбать твои вещи.

– Уходи, Лили, – бросила я.

– Они казались положительно милыми. Мне надо было подумать…

– Я отработала теперь тринадцать часов. А сейчас мы хочу понять, что именно пропало, а потом обрушиться спать. Твоя мамуся уж вернулась из отпуска. Так что отправляйся-ка твоя милость вернее к себе домой.

– Но я…

– Нет, с меня довольно. – Я медленно выпрямилась и перевела дух. – Знаешь, в чем земля и небо посреди тобой и твоим отцом? Даже рано или поздно ему было решительно плохо, он никогда не вел себя по-свински.

Она посмотрела на меня так, так сказать ваш покорнейший слуга ударила ее, но мне было наплевать.

– Я сыта по горло, Лили. – Я достала из кошелька двадцатифунтовую банкноту и протянула ей. – Вот. Тебе на такси.

Она посмотрела на деньги, потом – на меня и тяжело сглотнула. Провела рукой по волосам и понуро прошла в гостиную.

Сняв куртку, я посмотрелась в зеркало над комодом. Вид у меня был – красивей в гроб кладут. Бледная, измученная и разбитая.

– И оставь ключи! – крикнула я.

В квартире следовательно бог тихо. Затем звякнули ключи, брошенные на кухонный прилавок, хлопнула входная дверь – и Лили исчезла.

Глава 16

Уилл, я все испортила.

Я задумчиво поджала коленки к груди. И попыталась представить, что сказал бы Уилл, если бы увидел меня сейчас, но я чище не слышала его голоса у себя в голове, и от этого ми выходит отнюдь грустно.

Что мне в эту пору делать?

Я поняла, что больше не могу удерживаться в квартире. Мне вдруг показалось, якобы симпатия окончательно пропиталась моими проблемами. Поощрительный приз, кой автор профукала. Хотя будто допускается было подсчитывать своим домом квартиру, которая досталась тебе неправедным путем? Пожалуй, имеет смысл ее загнать и вложить денежки во что-нибудь другое. Но тогда идеже ми жить?

Я подумала о своей работе, о рефлекторных спазмах в животе при звуках кельтской свирели инда по телевизору, о Ричарде, с его особым задаром вынудить меня услыхать собственную никчемность.

Я подумала о Лили, отметив про себя, как ужасно давит тишина, рано или поздно твоя милость знаешь, что в доме, исключая тебя, никого нет отсутствует и не будет. Интересно, где она сейчас? Но об этом полегче не вспоминать.


Дождь ступень за ступенью шел на убыль, слабея чуть ли не сконфуженно, что дурная не могла хорошенечко понять, что на нее одновременно нашло. Я оделась, пропылесосила квартиру, вынесла мешки с мусором, напоминавшим о вчерашней вечеринке. И отправилась на цветочный рынок, в основном затем, дабы было нежели заняться. Всегда небесполезно дополнительный единовременно вылезть из дому , говорил Марк. Я решила покупаться в веселую суету Коламбия-роуд, с ее яркими цветочными лотками и толпами покупателей. Я нацепила на лицо улыбку, не на шутку напугав тем самым Самира, от случая к случаю покупала у него райка («Черт, ты что, обкурилась?»), и нырнула в море цветов.

Я заказала себя кофий в маленькой кофейне, села за столик и принялась приглядывать за бурлящей жизнью рынка насквозь запотевшую витрину, ревностно игнорируя оный факт, что я в этом месте одиночный неженатый посетитель. Затем прогулялась по мокрому рынку, вдыхая терпкие, пьянящие духи лилий, любуясь бутонами пионов и роз, украшенными стеклянными бусинками дождя, и в результате купила букетище георгинов, и при этом меня не покидало ощущение, личиной моя персона играю какую-то чужую роль. Я стала фигурой с рекламы: засиделась в девках городская дева в погоне за лондонской мечтой.

И я пошла домой, бережно держа в руке георгины и по возможности стараясь не хромать, и все сие пора у меня в голове звучал привязчивый голос: Ой, и кого твоя милость сим хочешь обмануть?


Унылый сумерки тянулся до бесконечности, так же как и часы одиночества. Я закончила с уборкой квартиры, достала сигаретные окурки из унитаза, посмотрела телевизор, постирала униформу. Налила себя ванну с душистой пеной, но уже вследствие пятью минут вылезла оттуда, ради не оставаться в одиночестве со своими мыслями. Я не могла звякнуть сестре или маме, так как знала, что с ними текущий штучка не пройдет, а потому не имело смысла выдавать себя за счастливой.

В результате аз многогрешный залезла в прикроватную тумбочку и вытащила цедулка Уилла, которое получила потом его смерти в Париже, несравнимо приехала полная надежд пофигачить новую жизнь. Я бережно разгладила затертые складки бумаги, по времени аккуратно, в точности желанный пергамент, развернула письмо. В свое время, особенно в первый год, я каждый раут перечитывала бреве Уилла, что пытаясь представить, что он рядом со мной. Правда, в последнее промежуток времени автор дала себя обет излишний присест не перечитывать письмо, ради оно не утратило своей магической силы, а слова не потеряли смысла. Но сейчас ваш покорный слуга как никогда пронизывающе в них нуждалась.

Компьютерный текст, но для меня такой же дорогой, как если бы спирт был написан собственной рукой Уилла; эти распечатанные на лазерном принтере строки хранили остаточные жмых его энергии.

Поначалу тебе хорош не по себе в изменившемся мире. Покидать уютное гнездышко спокон века непривычно… В тебе живет голод, Кларк. Бесстрашие. Просто твоя милость похоронила его, как и большинство людей.

Просто живи хорошо. Просто живи.

Я в тысячный единожды перечитала пустозвонство мужчины, что в одно красота время поверил в меня, и зарыдала, уткнув голову в колени.


Телефонный звонок, ультра- близко, неуклонно над ухом, и я в один момент проснулась. Дрожащей рукой взяла трубку, бессознательно отметив время. Два часа ночи. И сразу же не внове бессознательный страх.

– Лили?

– Что? Лу, это ты? – донесся до меня не внове створожившийся альт Натана.

– Натан, теперь неуд часа ночи.

– Вот черт! Постоянно забываю о разнице во времени. Прости. Ну что, может, перезвонить тебе потом?

Сев на кровати, я устало потерла лицо.

– Нет-нет… Я… весть рада слышать тебя. – Я включила лампу на прикроватной тумбочке. – Как поживаешь?

– Хорошо! Я опять в Нью-Йорке.

– Здорово!

– Ага. Было сильно хлебнуть стариков и все такое, но через пару недель ми ранее не терпелось вернуться в Нью-Йорк. Это не город, а эпическая поэма.

Я выдавила улыбку в надежде, что Натан по моему голосу поймет, что я улыбаюсь:

– Натан, это просто здорово. Я очень за тебя рада.

– А ты целое единаче довольна работой в своем баре?

– Да, вроде безвыездно нормально.

– А не хочешь… познать что-нибудь другое?

– Ну, ты фактически знаешь, в отдельных случаях состояние ничуть плохи, то начинаешь себя говорить: «Все могло бы бытийствовать с огромной форой хуже. Я могла бы корпеть кем-то, кому надо исключать урны для собачьих какашек». Что ж, стойком сейчас я, скорее, согласилась бы изымать собачьи какашки.

– Тогда у меня вкушать к тебе предложение.

– Натан, я постоянно получаю от посетителей самые небо и земля предложения. И я век даю голову на отсечение «нет».

– Ха-ха! Смешно. Тут открывается интересная вакансия. Работа на семью, у которой автор живу. И я вмиг подумал о тебе.

Жена мистера Гупника, как объяснил Натан, не была типичной женой воротилы с Уолл-стрит. Она не любила «шопинг и все сии ланчи». Родом из Польши, политическая эмигрантка, склонная к слабовыраженной депрессии. Ей очень одиноко, а помощница по дому, по национальности гватемалка, и двух слов связать не может.

Поэтому мистер Гупник хотел бы обнаружить заслуживающего доверия человека, который-нибудь мог бы написать компанию его жене в течение дня, помогал бы ей с детьми и им обоим во время путешествий.

– Ему нужна для семьи новобрачная помощница. Надежная и жизнерадостная. И которая не станет бросаться словами об их личной жизни.

– А он знает о…

– Я при первой встрече рассказал ему об Уилле, но мистер Гупник сейчас успел обнаружить мою подноготную. И его каста регесты не остановила. Даже наоборот. Он сказал, его здорово впечатлило, что мы выполняли желания Уилла и никогда не продавали близкие истории о нем. – Натан есть паузу. – Я, кажется, черт знает что понял. Лу, люди такого уровня сильнее лишь ценят прочность и благоразумие. Нет, конечно, куда мирово не быть идиотом и хорошо вытворять свою работу. И все же главное – это личная преданность.

В моей голове тотчас же закружились в темпе вальса радужные мысли. Я даже поднесла таксофон к глазам, но потом опять-таки прижала его к уху.

– Неужели… автор по сию пору единаче сплю?

– Но это на кромка света не увеселительная прогулка. Много работы, длинненький день. Но вот ась? аз многогрешный тебе, подруга, скажу. Я еще в жизнь не эдак недурно не проводил время.

Я нервно взъерошила волосы. Вспомнила о баре с его вовек недовольными посетителями и постоянно цепляющимся ко мне Ричардом. Вспомнила об этой квартире, в стенах которой моя особа задыхалась.

– Ну не знаю. Это… Я имею в виду, все это кажется…

– Лу, это грин-карта. – Натан понизил голос. – Это твое квартирование на полном пансионе. Это Нью-Йорк. Послушай. Он человек, разрешающий вопросы. Работай не жалея сил, и он позаботится о тебе. Он умный, он справедливый. Давай приезжай сюда. Покажи ему, на что твоя милость способна, и перед тобой откроются такие перспективы, о которых твоя милость и не смела мечтать. Я серьезно. Не думай об этом как о работе няней. Думай об этом как о воротах в большой мир.

– Нет, я правда не знаю…

– Что, не хочешь миновать своего бойфренда?

Я замялась:

– Нет. Но тут столько лишь произошло. Я не была… – Ох, всего и не объяснишь. Слишком числа для двух часов ночи.

– Я знаю, для тебя сие было большим ударом. Да и для всех нас тоже. Но ты должна подвигаться дальше.

– Только не вздумай говорить, что Уилл хотел бы собственно этого.

– Хорошо. – Натан беспременно про себя произнес то, что я боялась услышать.

Я попыталась сосредоточиться с мыслями:

– А мне придется наезжать в Нью-Йорк на интервью?

– Лето они в большинстве случаев проводят в Хэмптонсе. Поэтому они ищут человека, готового заварить к работе в сентябре. В принципе, у тебя до этих пор полдюжины недель. Если предписание мистера Гупника тебя заинтересует, он возьмет у тебя опрос по скайпу, разберется с нужными тебе бумагами – и можно начинать, – сказал Натан и менее победительно добавил: – Правда, будут и другие претенденты. Слишком уже хорошая вакансия. Но он ми доверяет. Если мы замолвлю за кого-нибудь словечко, считай, он почти что-то принят. Ну что, мне вводить тебя в игру? Да? Значит, да?

Я ответила, порядком не успев подумать:

– Угу… да. Да.

– Здорово! Если будут вопросы, отправь ми имейл. А я пришлю тебе фотки.

– Натан?

– Лу, ну все. Надо бежать. Старик меня еще вызывает.

– Спасибо. Спасибо, что вспомнил обо мне.

Натан крошечку помолчал и сказал:

– Мне ни с кем беспричинно не хочется попыхтеть на пару, как с тобой, подруга.


После его звонка ми еще было не уснуть. Я лежала, смотря в темный предел и гадая, а не приснился ли мне, случайно, объяснение с Натаном, а мозг, разгоряченный грандиозностью открывающихся перспектив, неравно сие все же не сон, попросту кипел. В четыре часа ваш покорнейший слуга встала, отправила Натану по имейлу кучу вопросов и тотчас же получила ответ.


Семья нормальная. Богатые никогда в жизни не бывают нормальными (!), но эти – хорошие люди. Минимум трагедий.

У тебя короче собственная горница с ванной. Кухню да мы вместе с тобой будем членить с экономкой. Она вполне ничего. Чуть старше нас.

В чужие конъюнктура не лезет.

Часы работы регламентированы. Восемь – в худшем случае десять – часов в день. В качестве компенсации получишь отгул. Возможно, тебе захочется умудрить польский!


Заснула моя особа еще на рассвете, мне снились манхэттенские дуплексы и оживленные улицы. А когда мы проснулась, меня еще ждал имейл.


Дорогая обращение Кларк!

Натан сказал, что вас может обратить нате себя внимание высказывание повкалывать у нас дома. Не могли бы автор сих строк сопроводить опрос соответственно скайпу в четверг в вечернее время в 20:00 по Гринвичу (15:00 по стандартному восточному времени)?

Искренне ваш,

Лёра М. Гупник.


Добрых двадцать минут пишущий эти строки сидела, уставившись на письмо – наглядное акт тому, что мне сие целое не приснилось. Потом встала, приняла душ, налила себя кружку крепкого кофей и набрала ответ. Не будет никакого вреда, разве моя особа соглашусь на интервью, сказала аз многогрешный себе. Все равно при наличии кучи высокопрофессиональных кандидатов из Нью-Йорка буква занятие ми не светит. Но попытка не пытка. И помимо общей сложности прочего, куда благодатный опыт. По крайней мере, я смогу считать, что не сижу сложа руки, а двигаюсь вперед.

Прежде нежели оставить на работу, я осторожно взяла письмище Уилла с прикроватной тумбочки. Прижалась к бумаге губами, в рассуждении сего прилежно сложила и снова убрала в ящик.

Спасибо тебе , в воображении поблагодарила мы Уилла.


На этой неделе наша комплект психологической поддержки присутствовала в несколько урезанном составе. Наташа уехала отдыхать, так же как и Джейк. Последнее меня порадовало, но одновременно и чуть-чуть расстроило, а моя особа категорически не могла понять. Темой нашей сегодняшней встречи было «Если бы ваш покорнейший слуга был в силах поворотить пора вспять», того Уильям с Сунилом на радостях битых один не без; половиной часа мурлыкали и насвистывали отличаются как небо и земля вариации песни Шер.

Я слушала, как Фред жалеет, что проводил ультра- счета времени на работе, а Сунил сетовал на то, что не успел со всей серьезностью сдружиться со своим братом («Ведь во всем кажется, что их родные вовек будут рядом, да? Но неожиданно оглянешься, а их уж нет»), и у меня инстинктивно возник вопрос: стоило ли не выделяя частностей приезжать семо сегодня?

Пару разок в моей душе затеплилась надежда, что группа способна по сути помочь. Однако по большей части ми казалось, что наши встречи – пустобрюхая затрата времени, когда-никогда целиком и полностью чужие гоминидэ за неимением видоизмененный компании бесконечно жалуются на жизнь. Наверное, я просто не в том настроении, решила я. Не было ни сострадания, ни ощущения родства душ. Я чувствовала себя усталой и раздраженной, от сидения на неудобном пластиковом стуле бояться разболелось бедро, и я решила, что пользы для моего психического здоровья от этих встреч не больше, чем от просмотра сериала «Жители Ист-Энда» по телику. Плюс птифур поистине оказалось отвратным.

Линн, мать-одиночка, поведала нам, как поссорилась по вине туман спортивных штанов со своей старшей сестрой за два дня до ее смерти.

– Я обвинила ее в том, что она взяла мои штаны, так как она царствию аюшки? безграмотный будет конца таскала у меня вещи. А она, как обычно, заявила, что я ошибаюсь. – (Марк упорно ждал, а я думала о том, что неплохо было бы зачислить обезболивающее.) – А потом ее сбил автобус, и все было кончено. Я увидела ее снова-здорово ранее в морге. И когда автор стала рыться в шкафу в поисках темной одежды для похорон, угадайте, что я в дальнейшем нашла?

– Штаны от спортивного костюма, – подал реплику Фред.

– Очень тяжело, от случая к случаю остаются нерешенные проблемы, – произнес Марк. – Мне кажется, дабы не травмировать собственную психику, временем полезнее вкруг себя взирать очами на вещи шире.

– Ну да. Можно влюбиться в кого кого-то и в то же сезон обматерить его, кабы спирт взял твои спортивные штаны, – отвлеченно заметил Уильям.

Сегодня ми не хотелось говорить. Ведь автор пришла семо чудно вследствие того, так чтобы не сидеть в одиночестве в угнетающей тишине своей квартиры. Но если приближенно и дальше пойдет, то я кардинально могу начинать одной из тех неадекватных особ, которые в такого типа мере нуждаются в общении, что начинают утомлять с попутчиками в поезде или по десять минут выбирают какую-нибудь ерунду в ближайшем магазинчике и еще длиннее расплачиваются за сделанную покупку. Я настолько углубилась в размышления о том, не является ли символичным то, что я вовсе намедни обсуждала с Самиром из углового магазина добродетели своего бандажа, что пропустила мимо ушей плетение словес Дафны о том, как бы ей желательно наступить в тот будень с работы на час раньше, и не сразу обнаружила, что Дафна сидит около со мной, вся в слезах.

– Дафна?

– Простите, чтобы бога. Это самое «если бы» не выходит у меня из головы. Если бы ваш покорнейший слуга не остановилась поболтать с дамой из цветочного киоска. Если бы моя персона не провозилась с дурацким гроссбухом и пришла бы с работы пораньше. Если бы ваш покорный слуга вернулась вовремя, присутствовать может, сумела бы его расписать не делать того, что он сделал. Быть может, я смогла бы доказать ему, что жизнь – хорошая штука.

Мара передал ми коробку с бумажными салфетками, и я атас положила ее Дафне на колени.

– Дафна, а твой половина до пытался представить расчет с жизнью?

Она кивнула и громко высморкалась.

– Несколько раз. У него с юных полет отмечались приступы «хандры», как мы сие называли. И когда такое случалось, я старалась не оставлять его одного, благодаря этому что такое? ми начинало казаться, якобы спирт меня не слышит. И не имело ни получи и распишись волос никакого значения, что я говорила. Поэтому мы неоднократно сказывалась недужный и оставалась с ним дома, так чтобы так например чуточку развлечь его. Понимаете? Делала его любимые сэндвичи. Сидела рядышком с ним на диване. Конечно, шиш такого особенного. Но я пыталась показать ему, что я с ним. Наверное, в частности поэтому я, в отличие от других девушек, так и не получила повышения на работе. Видите ли, мне постоянно приходилось отпрашиваться.

– Депрессия – оченно беременная вещь. И не только для того, кто ею страдает.

– А он принимал лекарства?

– Ох нет. Депрессия у него была… иной природы. Биохимия… шелковица ни при чем.

– А ты уверена? Я хочу сказать, что депрессия не всегда поддается диагностике.

Минуту-другую Дафна сидела, отчужденно уставившись в пол, а затем резким движением вскинула голову:

– Он был гомосексуалистом. – Дафна, крохотку раскрасневшаяся, смотрела на нас в упор, можно представить предостерегая от лишних комментариев. Она произнесла сие речение внятно и по слогам. – Я никому об этом не рассказывала. Но он в самом деле был гомосексуалистом. Отсюда и его депрессия. Но он был таким хорошим человеком и не хотел влечь за собою ми боль. Поэтому дьявол и не пытался… соответствовать близкие положение на стороне. Наверное, боялся, что я буду его стыдиться.

– Дафна, а с чего твоя милость взяла, что он был геем?

– Нашла кое-какие вещи. Однажды, эпизодически искала его галстук. Эти самые журналы. Где мужчины занимаются любовью с мужчинами. В нижнем ящике. Вряд ли обычный старец стал бы иметь подобные журналы.

Фред несильно напрягся.

– Конечно нет, – сказал он.

– Я никогда не упоминала об этих журналах, – продолжила Дафна. – Просто засунула их назад туда, где они лежали. С тех пор безвыездно приёмом встало на место. Он никогда не был отдельно охоч до секса. Но я считала, что мне повезло. Понимаете? Потому зачем ваш покорнейший слуга равно как не охотница до этого дела. Наверное, виноваты монахини. После их нравоучений только лишь при одной мысли о сексе твоя милость зараз чувствовала себя грязной. Поэтому, выйдя замуж за славного человека, какой не пытался хоть сколько-нибудь почто затащить меня в постель, я решила, мнимый мы счастливейшая дамочка на свете. Конечно, я не отказалась бы заиметь ребятишками… Это было бы чудесно. Но… – вздохнула Дафна, – мы никогда особняком не говорили о таких вещах. В наши век сие было недавно не принято. А сейчас… автор этих строк жалею, что мы сего не сделали. Оглядываясь назад, я думаю: какая напрасная издержки времени.

– Так ты считаешь, если бы вам тем временем поговорили по душам, то что-нибудь изменилось бы?

– Ну, теперь отнюдь отдельные люди времена, неужто нет? Сейчас естественным путем бытовать гомосексуалистом. Мой знакомый из химчистки гомосексуалист, и он экой родимый человек. Да, мне хоть умри было бы обидный проститься с мужем, но если возлюбленный страдал с подачи того, что чувствовал себя загнанным в угол, тогда… я бы отпустила его. Непременно. Я никогда не хотела пустынно измучить в угол. Мне просто хотелось, воеже некто стал сколько-нибудь счастливее.

Лицо Дафны сморщилось, и я поспешила ее обнять. Волосы у нее пахли лаком и тушеной бараниной.

– Ну будет, хорошенького понемножку тебе, старушка. – Фред неловкий потрепал Дафну по плечу. – Уверен, он знал, что ты издревле желала ему всего лишь добра.

– Фред, ты действительно приближенно думаешь? – Голос Дафны дрожал.

Фред смело кивнул:

– Да. И ты сполна права. Тогда целое было иначе. Тебе не в чем себя винить.

– Дафна, это очень решительно с твоей стороны уделить с нами своей историей. Спасибо, – сострадательно улыбнулся Марк. – И я положа руку на сердце восхищаюсь твоей способностью схватить себя в руки и двигаться дальше. Иногда, дабы нетрудно узнать на собственном опыте случающийся день, нужно пустить в дело нечеловеческие усилия.

Когда автор этих строк опустила глаза, то обнаружила, что Дафна взяла меня за руку. Ее пухлые щупальцы переплелись с моими. Я ответила ей нежным пожатием. И, даже не успев ясно подумать, я начала говорить:

– Я тоже сделала неизвестно что такое, что хотела бы изменить. – (И все тотчас же подняли на меня глаза.) – Я познакомилась с дочерью Уилла. Она возникла ровно из ниоткуда, и я решила, что это поможет ми привыкать с его смертью, но в результате мы чувствую себя так, будто…

Все дружно уставились на меня. Фред нашел удивленное лицо.

– Что?!

– А кто таковой Уилл? – спросил Фред.

– Ты вроде говорила, что его зовут Билл.

И я инда чуть обмякла на своем жестком стуле.

– Уилл и есть Билл. Просто попервоначалу ми не хотелось вести его прозвище вслух.

По залу пробежал медленный ропот.

Дафна похлопала меня по руке:

– Не волнуйся, дорогая. Это ведь прямо-таки имя. В предыдущей группе у нас была женщина, которая суммарно всё-таки придумала. Она говорила, мнимый ее отпрыск умер от лейкемии. А оказалось, что у нее в домашних условиях даже если монета рыбки в жизнь не не было.

– Все нормально, Луиза. Ты можешь с нами об этом поговорить.

молоток наградил меня своим особым выразительным взглядом. Я ответила ему сдержанной улыбкой, дав понять, что его посыл принят. И что Уилл не был лимонный рыбкой. Какого черта!  – подумала я. Моя жизнь запутана не больше, чем у других.

И тогда автор им всё-таки рассказала. Рассказала о появлении Лили и о том, что я рассчитывала встретить с ней соприкосновение и способствовать воссоединению семьи, которое бы всех осчастливило, и как меня расстроила собственная наивность.

– У меня такое чувство, как бы моя особа подвела Уилла. Всех подвела. В очередной раз, – призналась я. – А теперь Лили ушла, и я не устаю допытывать себя, что можно было бы произвести по-другому, но, в сущности, несложно боюсь вглядеться правде в глаза. Ведь у меня не хватило ни силы духа, ни смелости одолжить однако под контроль и как-то исправить.

– Но твои вещи! Они ведь украли твои драгоценности! – Дафна накрыла мою руку своей мягкой влажной ладошкой. – Ты имела полное льгота рассердиться.

– То, что у нее не было отца, еще не дает ей власть править себя как последняя сучка, – сказал Сунил.

– Ну, вообще-то, с твоей стороны было поуже архи предупредительно допустить ее пожить. Я бы не рискнула, – заметила Дафна.

– Луиза, а как, по-твоему, поступил бы на твоем месте ее отец? – Маркуша налил себя очередную чашку кофе, и я предисловий пожалела, что у нас вышел ничто покрепче.

– Не знаю, – ответила я. – Но у него был жертва взять весь под свой контроль. И это в довершение чего аюшки? возлюбленный не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он бы сделал путь принудить ее утихнуть валять дурака. Так или иначе, он сумел бы вызвать ее в чувство.

– А ты, часом, не идеализируешь его? – засомневался Фред. – На восьмой неделе занятий ты да я по сию пору занимаемся идеализацией. Ведь моя особа как и делаю из Джилли чуть ли не святую. Правда, Марк? И я забыл, что в душе симпатия все время плечик близкие чулочки на кронштейн для занавески, чем доводила меня до бешенства.

– Возможно, папаша твоей Лили не смог бы ей вничью помочь. Откуда тебе знать. Возможно, они вообще не переносили бы товарищ друга.

– Судя по всему, у этой юной госпожа бог затруднительный характер, – произнес Марк. – И мне кажется, ты дала ей столько шансов, как долго смогла. Но, Луиза… временем складываться ужотко означает в том числе и то, что мы должны себя где-то защищать. И быть может, безотчетно твоя милость сие поняла. Если Лили вносит в твою век поэтический беспорядок и негатив, то в данный момент ты, возможно, приняла лишь верное решение.

– О да. – Все члены нашей группы сразу закивали. – Не казни себя. Ты ведь активный человек.

Они были такими милыми и так соболезнующе ми улыбались, в открытую желая меня подбодрить.

И я им с поверила.


Во вторник моя особа предупредила Веру, что отлучусь на десять минут, маловразумительно намекнув на женские проблемы, и она кивнула, можно подумать желая доставить ми понять, что женская жизнь – это одни сплошные проблемы, и пробормотала, что после безусловно расскажет ми о своих фибромах. И вот, прихватив с собой ноутбук, я поспешила в женский туалет – единственное место, где Ричард не мог меня достать. Набросила сверху униформы блузку, положила компьютер неподалёку раковин и подключилась к бесплатному в течение тридцати минут аэропортовскому Интернету, присев стойком в противовес экрана. Звонок скайпа мистера Гупника раздался ровным счетом в пять часов, нет-нет да и автор этих строк с трудом успела своровать с головы волнистый накладка ирландской танцовщицы.

И хотя моя персона видела только пиксельное картина лица Леонарда Гупника, я могла храбро сказать, что он богат. Великолепно постриженные шерсть цвета перца с солью. Даже на моем маленьком экране мистер Гупник выглядел аспидски властным, и говорил он, не тратя лишних слов. Ну а кроме всего, у него за спиной на стене висели в золоченых рамах картины старых мастеров.

Он не стал прицениваться к чему о моих школьных оценках, квалификации или резюме и почему ваш покорный слуга стою на фоне сушилки для рук. Он проглядел какие-то бумаги, а затем поинтересовался, в каких ваш покорнейший слуга отношениях с Трейнорами.

– В хороших! Не сомневаюсь, они дадут ми рекомендации. В любом случае пишущий эти строки с ними незадолго увижусь. Мы отлично ладим, невзирая на прискорбные обстоятельства…

– Окончания вашей службы у них. – У него был приземистый альт уверенного в себе человека. – Да, Натан рассказал ми о той ситуации. Оказаться впутанной в такую историю – произведение не слишком приятная.

– Да, вы правы, – замявшись, ответила я. – Но я горжусь, что была в известной степени жизни Уилла.

Он явно взял себя на заметку мои слова.

– А чем ваш брат занимались позднее того?

– Хм, немного путешествовала, в основном по Европе, что оказалось… познавательно. Путешествовать постоянно хорошо. И открывает прежде тобой перспективы. Очевидно. – Я попыталась улыбнуться. – А сейчас мы работаю в аэропорту, но реально сие не то… – Не успела ваш покорнейший слуга довершить фразу, как дверь отворилась и в туалет вошла девочка с чемоданом на колесиках. Я передвинула ноутбук, уповая на то, что мистер Гупник не слышал, как дама прошла в кабинку. – Словом, это не то, чем бы моя персона хотела работать на долгосрочной основе.

Умоляю, не надо этак гулко п равным образом сать!  – про себя обратилась автор этих строк к женщине.

Мистер Гупник задал ми мало-мальски вопросов о моих текущих обязанностях и размере зарплаты. Я изо всех сил старалась не замечать звука спускаемой воды и смотрела торчмя накануне собой, вполне игнорируя вышедшую из кабинки даму.

– А что ваша милость хотите… – начал мистер Гупник, но дама тем временем протиснулась мимо меня к сушилке для рук, которая ужасающе загудела напрямую над ухом. Мистер Гупник нахмурился.

– Мистер Гупник, пожалуйста, подождите секундочку. – Накрыв большим пальцем то, что, по моим представлениям, было микрофоном, я крикнула даме: – Им нельзя пользоваться! Он… сломан.

Она повернулась ко мне, стряхивая воду с идеально наманикюренных рук, а затем по новой включила сушилку.

– А вот и нет. Где тогда табличка «Не работает»?

– Перегорел. Внезапно. Это очень-очень опасно.

Она подозрительно покосилась на меня, затем – на сушилку для рук и вышла, волоком за собой чемодан. Я подперла калитка стулом, с целью в туалет не входили посторонние, и снова села на пороге экраном ноутбука.

– Извините. Просто эксплуатационный момент, и это немножко…

Он снова углубился в изучение бумаг:

– Натан говорил, что с вами только что произошел горький случай.

Я нервно сглотнула:

– Да. Но сейчас ми ощутительно лучше. Я уже прагматично здорова. Все отлично, за исключением неужели что-нибудь легкой хромоты.

– Что ж, такое бывает и с лучшими из нас, – заметил возлюбленный с тонкой улыбкой, и я улыбнулась в ответ.

Кто-то пытался поместиться в туалет, и я который раз передвинулась, навалившись на дверь во всем телом.

– Итак, что же было для вас самым тяжелым? – поинтересовался мистер Гупник.

– Простите?

– В работе на Уилла Трейнора. Похоже, это было испытанием не для слабонервных.

Я замялась. В комнате по непредвиденным обстоятельствам стало быть ахти тихо.

– Отпустить его, – под конец ответила ваш покорнейший слуга и почувствовала, что у меня на глаза навернулись слезы.

отражение льва Гупник, находящийся за несколько тысяч миль отсюда, наградил меня испытующим взглядом. Я с трудом поборола вожделение утереть глаза.

– Мой секретарь свяжется с вами, обращение Кларк. Спасибо за то, что уделили ми время.

Потом возлюбленный еле-еле чувствительно кивнул, его лицо застыло, и картинка исчезла, а я невыразительно таращилась на темный экран, с горечью осознавая, что в очередной присест провалилась.


Возвращаясь в тот раут домой, я решила не думать об интервью. Вместо этого я, как мантру, повторяла сотрясение воздуха Марка. Затем ваш покорнейший слуга в уме составила перечень прегрешений Лили: незваные гости, кража, наркотики, гулянки до утра, мои вещи, взятые без спросу, и посмотрела на все сие путем призму того, о чем наш брат говорили на собраниях нашей группы. Лили несла каша и разрушение, она только брала и ничего не давала взамен. И я ни капельки не обязана откликаться за нее всего только потому, что она единаче абсолютно юная и связана с Уиллом кровными узами.

И мне вмиг полегчало. Реально полегчало. И я вспомнила, что Марк всякий раз говорил: мостовая из царства скорби вовек не бывает прямой. Будут хорошие дни, будут плохие дни. Сегодня нетрудно был безотрадный день, извилина праздник самой дороги, кой полагается прекратиться и постараться не заблудиться.

Я вошла в квартиру, бросила сумку и внезапно почувствовала себя способной принимать услада от маленьких радостей жизни. Ладно, сделаю небольшую передышку, а потом свяжусь с Лили и позабочусь о том, с тем наладить ее визиты. А сейчас приходится скопиться на поиске новой работы. Пора и о себе подумать. Пора исцелиться. Но на этом пункте ми пришлось остановиться, поскольку я, к своему беспокойству, поняла, что начинаю раздумывать положительно как Таня Хотон-Миллер.

Я бросила взор в сторону пожарной лестницы. Первым медленно на пути к исцелению полноте повыситься на эту дурацкую крышу. Я залезу тама без посторонней помощи, и никаких приступов паники, посижу дальше полчаса, подышу свежим воздухом и навсегда покончу со страхами, связанными с этой в некоторой мере мой дома.

Я сняла свою униформу, надела брюки и – для уверенности – изысканный кашемировый лапша Уилла, нравиться ласкающий кожу; я взяла оный лапша из дома Уилла по прошествии его смерти. Я прошла по коридору и распахнула окно. Всего банан коротких пролета железной лестницы – и я там.

– Ничего не случится, – во всё горло произнесла я, сделав фундаментальный вдох.

Когда мы оказалась на лестнице, лапти против всякого чаяния сделались до странного ватными, но я категорично сказала себе, что это ми только лишь кажется; без затей отголоски прежнего волнения. Если аз многогрешный не откладывая преодолею себя, то преодолею и все остальное. И я услышала бас Уилла.

Давай, Кларк. Шаг за шагом .

Крепко ухватившись обеими руками за перила, я начала увеличиваться на крышу. Вниз ваш покорнейший слуга не смотрела. И не позволяла себя варить о том, на какой высоте нахожусь, и так ветром подбитый ветерок нашептывал мне, что в прошлый единовременно моя случай закончилась плохо и что ляжка до сих пор болит. А потом аз многогрешный вспомнила о Сэме, и вспыхнувшая пылкость разом придала ми сил. Мне не в чем себя винить. И нет причин переживать. Я не должна бытийствовать жертвой, человеком, с которым бесконечно отчего-то происходит.

И вот так, уговаривая себя, я на дрожащих ногах преодолела дальнейший отверстие лестницы. Затем, испугавшись, что ноги остались считанные часы ми откажут, я неуклюже перевалилась путем низкую стенку и приземлилась на четвереньки. Я была липкой от пота и чувствовала противную слабость. Поэтому этак и осталась выситься на четвереньках с закрытыми глазами, пытаясь уложить в голове оный факт, что я на крыше. Я справилась. А теперь прямо посижу немножко, дай тебе подойти в норму. Я контролирую ситуацию. Я хозяйка своей судьбы.

И вот ваш покорнейший слуга неторопливо села на пятки, для надежности упершись рукой в стену, и вдохнула полной грудью ночной воздух. Мне понравилось. Ничего подо мной не качалось. Я была в безопасности. Я сделала это! А затем автор открыла глаза – и у меня перехватило дыхание.

На крыше царило умоисступление красок. В горшках с некогда загубленными мной растениями распустились алые и пурпурные цветы, фонтаном ярких брызг переливающиеся при помощи края. Два новых горшок были окутаны облаком крошечных голубых лепестков, а рядом со скамьей стоял раскрашенный черепушка с японским кленом, его листья крошечку трепетали на ветру.

В солнечном углу у южной стены, близко с баком для воды, в специальных ящиках для рассады крошечные помидорчики черри свешивали красные головки с длинных стеблей, а внизу, на подложке из кудрявых зеленых листьев, лежали зад другого сорта. Я медленно пошла вперед, вдыхая смрад жасмина, но остановилась и тяжело опустилась на железную скамью, почувствовав под собой старую подушку из моей гостиной.

Не веря своим глазам, я смотрела на оазис спокойствия и красоты, каким-то непонятно как представший на моей унылой крыше. Вспомнила, как Лили, отломав засохшую ветку в горшке, на полном серьезе заявила, что так повредить растения – сегодняшнее злоупотребление с моей стороны, а еще как она разом определила качество роз в саду обращение Трейнор: «Дэвид Остин». Потом пишущий эти строки вспомнила комья грязи непонятного происхождения в своем коридоре.

И в отчаянии закрыла образина руками.

Глава 17

Я отправила Лили пара сообщения. В первом моя персона благодарила ее за то, что она преобразила мою крышу.


Красота неземная. Жаль, что ты ми сносно не сказала.


На следующий с утра до ночи автор написала ей, что сожалею о возникших посреди нами сложностях и готова отреагировать на все ее вопросы об Уилле, даже если ей захочется о нем поговорить. Я добавила, что, по-моему, ей не мешало бы прийти от визитом мистера Трейнора и поздравить его с рождением ребенка, так как очень хоть куда не терять сношения со своей семьей.

Она не ответила, чему пишущий эти строки не слишком удивилась.

В следующие двойка дня я, к своему изумлению, поняла, что меня беспрестанно подмывает взлететь на крышу. В порыве раскаяния мы полила растения, пытаясь удушить смак вины. Я бродила по садику, представляя, как Лили, в эту пору моя персона была на работе, втаскивала по пожарной лестнице мешки с компостом и керамические горшки. Но всякий раз, вспоминая о нашем совместном житье, я снова возвращалась на круги своя. Ну что ваш покорнейший слуга могла сделать? Лили, с ее непредсказуемостью и неуправляемостью, была для меня как стихийное бедствие. И я не могла принудить Трейноров обнаружить ей прямо оный прием, которого возлюбленная от них ждала. Я не могла свершить ее символически счастливее. А единственного человека, что был ловок сие сделать, не было в живых.


Неподалеку от моего у себя стоял припаркованный мотоцикл. Я закрыла машину и, как всегда всецело разбитая со временем ближайший смены, захромала сквозь с дороги дать на лапу себя молока. На улице моросило, и я низменно наклонила голову, спрятав мурло от дождя, а когда подняла в конечном счете зеницы и увидела у своего подъезда знакомую униформу, у меня обманно екнуло сердце.

Подойдя к своему подъезду, я стала рыться в сумочке в поисках ключей. Ну почему, вследствие этого сосиски от волнения от века до века превращаются в сардельки?

– Луиза…

Шлюзы напористо отказывались заявлять свое присутствие. Я еще присест порылась в сумке, бешено ругаясь и роняя расческу, обрывки бумажного платка, мелочь, полученную на сдачу. Похлопала себя по карманам в попытке ввести местонахождение ключей.

– Луиза…

А затем сосущее вчувствование под ложечкой напомнило мне, где я их оставила: в кармане джинсов, которые сняла, переодеваясь на работу. Здорово!

– Ты что, всерьез решила меня игнорировать? Значит, вот так, да?

Я тяжело вздохнула и повернулась к нему, крошечку расправив плечи.

– Сэм…

Он тоже выглядел усталым, на подбородке небритая щетина. Должно быть, приехал задним числом дежурства. Хотя мне-то какое дело? И я постаралась на него не смотреть.

– Мы можем поговорить?

– Нам не о чем с тобой говорить.

– Так уж и не о чем?

– Мне все ясно. О’кей? И я суммарно не понимаю, к чему твоя милость здесь.

– Я здесь, так как только что-то закончил дежурство, высадил Донну и решил, что неплохо было бы с тобой повидаться и выяснить, что, враг возьми, происходит! Потому что я, нечистый возьми, теряюсь в догадках!

– Правда?

– Да, правда.

Мы обменялись сердитыми взглядами. И где были мои глаза? Как я могла не замечать, который-нибудь некто несносный? Какой противный? И как так вышло, что меня ослепила устремление к мужчине, насупротив которого дословно восстает однако мое естество? Я предприняла очередную безнадежную попытку доискаться ключи и с трудом подавила горячка как следует толкнуть дверь.

– Итак… может, за всем тем объяснишь, в чем дело? Луиза, я устал, и мне без дальних разговоров калачом не заманишь ходить во всякие игры.

– Это тебе-то лениться представлять во всякие игры?! – рассмеялась мы горьким смехом.

Он закусил губу:

– Ну ладно. Последний вопрос. Последний вопрос, и я ухожу. Я только хочу знать, с какой радости твоя милость не отвечаешь на мои звонки.

Я не верила своим ушам.

– Да потому, что я, бытийствовать может, и такая, и сякая, но во всяком случае не полная идиотка. Хотя и вела себя по-идиотски. Ведь моя персона видела сигналы опасности, но предпочла не обращать внимания. Но, вообще-то, я не отвечала на твои звонки, в силу того что что-то твоя милость мальчик моржовый. Понятно?

Наклонившись, дай тебе взвить лежавшие на земле вещи, я вдруг почувствовала, как все штокверк дословно футляр огнем, чисто моего туземный терморегулятор негаданно вышел из строя. Я выпрямилась и застегнула сумку.

– О, ты у нас уже оный фрукт! Хорош гусь, нечему сказать. И если бы не унизительность всей этой ситуации, ты наверняка произвел бы на меня впечатление. Посмотрите на Сэма, хорошего папочку. Он такой заботливый, ёбаный чуткий. А что на самом деле? Ты так торопишься перетрахать половину Лондона, что даже прежде придержаться и оглянуться. Тебе невдомек, что твой сыночек чувствует себя несчастным!

– Мой сын?

– Да! Потому что он, видишь ли, нам обо всем рассказывает! Я имею в виду, нам нельзя разбирать в области косточкам с посторонними, что происходит на наших занятиях. А ведь Джейк покамест юнга и в силу сего не станет разграничиваться с тобой своими переживаниями. Джейк страдает не только по вине смерти матери, но в том числе и потому, что ты, пытаясь притупить свое горе, трахаешь все, что шевелится!

Я уже перешла на крик, давясь словами и размахивая руками. Самир из углового магазина подошел к витрине и удивленно уставился на меня. И я внезапно поняла, что прохожие в корне могут решить, предлогом меня насильно увозят в психушку. Правда, не откладывая ми было не до того. Ведь разный внутренние резервы выложить ему правду в глаза у меня мамой клянусь не будет.

– И да-да, я тоже была до экий степени глупа, так чтобы попасться на твою удочку и стать одной из твоих бесконечных баб! Вот почему автор приблизительно злюсь на себя. И смело заявляю тебе от своего имени, что ты до оный поры оный кила моржовый! Вот почему ваш покорный слуга хлеще не желаю с тобой разговаривать. Ни сейчас, ни потом!

Сэм растерянно почесал в затылке:

– Мы что, в сущности говорим о Джейке?

– Конечно ваш покорный слуга говорю о Джейке. А разве у тебя глотать пока что сыновья?

– Джейк не мой сын. – (Я удивленно вытаращилась на Сэма.) – Джейк – сын моей сестры. Покойной сестры, – уточнил он. – Джейк – мой племянник.

У меня ушло до некоторой степени секунд на то, так чтобы уложить в сознании содержание сказанного. Сэм пристально смотрел на меня из-под нахмуренных бровей, кажется пытаясь понять, в чем туточки засада.

– Но… Но ты же забираешь его затем занятий. И он живет у тебя.

– Я забираю его токмо по понедельникам, вследствие чего ась? его папаня работает посменно. И да, Джейк по временам остается у меня. Но он со мной не живет.

– Так… Джейк не твой сын?

– У меня общий несть детей. По крайней мере, елико моя особа знаю. Хотя весь буква деяния с Лили как после ни крутись заставляет задуматься.

Я вспомнила, как он обнимал Джейка, и мысленно включила их лай на обратную перемотку.

– Но… я же видела вам вместе… по прошествии собраний нашей группы. А когда наша сестра с тобой разговорились, он сделал старшие глаза, словно…

Сэм опустил голову.

– Боже мой! – Я прижала руку ко рту. – Значит, те женщины…

– Они не мои.

Мы так и остались выситься в центре тротуара. Самир, в компании одного из своих кузенов, ныне наблюдал за нами с порога своего магазина. Публика, стоявшая на автобусной остановке неподалеку, в свой черед с неподдельным интересом следила за нашей разборкой. Сэм кивнул на входную дверь:

– Может, нам стоит залететь внутрь?

– Да. Да. Ой нет! Я не могу, – пролепетала я. – Похоже, я оставила ключи в квартире.

– А запасные ключи?

– Там же.

Сэм обреченно провел рукой по лицу и посмотрел на часы. Он выглядел мурашки по коже ползают усталым, выжатым как лимон. Я шагнула в сторону парадного:

– Послушай, поезжай до хаты и отдохни. Мы… грядущее поговорим. Прости.

Тем временем дряпня ранее лил как из ведра, обрушивая на нас стену воды, заглушая гам транспорта, стекая стремительным ручьем по сточным канавам и мостовой. Самир с братом на живую руку нырнули инверсно в магазин.

Сэм вздохнул. Посмотрел на разверзшиеся небеса, в дальнейшем на меня:

– Ладно, погоди.


Вооружившись одолженной у Самира отверткой, Сэм проследовал за мной к пожарной лестнице. Я с трудом карабкалась по мокрым ступенькам. Сэму пришлось два раза отстаивать меня с тылу рукой, и от его прикосновений меня сверх ожидания бросило в жар. Когда да мы из тобой к концу добрались до моего этажа, он загнал отвертку под раму окна в коридоре и принялся долго ее отжимать. И она, имя богу, совсем нечего делать поддалась.

– Вот так-то. – Он поднял раму одной рукой, предлагая ми залезть внутрь. Затем неблагоприятно посмотрел на окно. – Уж больно не мудрствуя лукаво для одинокой девушки, живущей в этом районе.

– Но ты решительно не похож на одинокую девушку, живущую в этом районе.

– Я серьезно.

– Сэм, у меня всегда нормально.

– Ты не видела того, что видел я. Тебе годится оказываться осторожнее.

Я хотела улыбнуться, но от усталости у меня задрожали коленки, а руки заскользили по железным перилам. А когда моя персона протискивалась мимо него, то слегка оступилась.

– Ты в порядке?

Я кивнула. Он взял мою руку и, чуть приподняв меня, помог забраться внутрь. Я плюхнулась на ковер под окном и попыталась отдышаться. На меня внезапно накатила смертельная усталость, все же автор разумно не спала мало-мальски ночей подряд, а придававшие ми силы озлобление и адреналин неизвестно куда испарились.

Сэм влез вдогонку за мной, закрыл за собой пространство и, окинув критическим взглядом взломанный замок, загнул под углом свайка в раме, ради предохранить меня от непрошеных гостей. Затем, горестно ступая, подошел ко мне и протянул руку.

– Ну давай поднимайся, – сказал он. – Если будешь эдак сидеть, то вообще ввек не встанешь.

Я пристально посмотрела на Сэма. Его мокрые растительность прилипли к голове, оропон несильно блестела в полумраке. Когда возлюбленный помогал ми подняться, я слегка вздрогнула.

– Бедро?

Я кивнула.

Он вздохнул:

– Мне бы ахти хотелось, с целью твоя милость поговорила со мной.

Его глаза покраснели от усталости. На внутренней стороне левой рычаги красовались двум длинные царапины. Интересно, что с ним содеялось прошлой ночью? Сэм исчез на кухне, и я услышала гвалт льющейся воды. Он вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

– На самом деле не следовало вносить их тебе, но они снимут боль.

Я с благодарностью взяла таблетки, и Сэм наблюдал за тем, как я глотаю их.

– Ты всегда следуешь правилам?

– Когда считаю их разумными. – Сэм забрал у меня стакан. – Ну что, Бог помог Кларк, мир? – Я молча кивнула, и он облегченно вздохнул. – Отлично. Позвоню тебе завтра.

И тогда я, поддавшись внезапному порыву, взяла Сэма за руку. Он ответил ми легким пожатием.

– Не уходи. Уже поздно, – сказала пишущий эти строки и, поймав его изучающий взгляд, добавила: – И ездить на мотоцикле под дождем беда опасно.

Я забрала у него отвертку, швырнула ее на пол, и она, вполголоса звякнув, упала на ковер. Сэм задумчиво почесал в затылке:

– Не уверен, что сегодня автор на что-то гожусь.

– Тогда возвышенно обещаю не использовать тебя для сексуальных утех. По крайней мере, на этот раз.

Он ответил ми неторопливой, малость печальной улыбкой, и я одновременно почувствовала, как у меня отлегло от сердца, точно бы аз многогрешный сбросила с плеч тяжкое бремя, о котором хоть и не подозревала.

Никогда не знаешь, что может случиться, эпизодически упадешь с большой высоты .

Сэм переступил вследствие отвертку, и я не говоря ни слова повела его в спальню.


Я лежала в темноте, закинув ногу на спящего рядом мужчину, наслаждалась приятной тяжестью его щипанцы и смотрела на его лицо.

– Остановка сердца со смертельным исходом, дорожно-транспортное история с мотоциклом, подросток-самоубийца, колото-резаные ранения в результате бандитской разборки в районе Пибоди-Истейт. Некоторые дежурства просто…

– Тсс… Спи давай.

Он с трудом стянул с себя униформу, оставшись в футболке и трусах. Затем поцеловал меня, безотказно закрыл зеницы и моментально провалился в сон, как упал в черную пропасть. А я лежала и думала, стоит ли состряпать ему порубать или хотя бы спрятать квартиру, чтобы, проснувшись, он сразу понял, что у меня всё-таки под контролем. Но вместо сего автор этих строк разделась до нижнего белья и скользнула к нему в постель. Сейчас ми желательно просто-напросто одного: фигурировать подле с ним, прижиматься голой грудью к его футболке, чувствовать, как его перспирация смешивается с моим. Я прислушивалась к его посапыванию, удивляясь его паренка болеть абсолютно неподвижно. Я внимательно изучила форму его носа, колер щетины, оттенявшей подбородок, изгибание темных ресниц. А потом прокрутила в голове безвыездно наши прежние разговоры, но уже в новом свете. Оказывается, он одинокий мужчина, да к тому же жалеющий дядя, и мне желательно греготать над идиотизмом ситуации и собственной глупостью.

Я дважды несколько коснулась лица Сэма, вдохнула запах его кожи: первобытный, заводящий душок мужского пота и чуть-чуть химический – антибактериального мыла, и почувствовала, как его хэнд рефлекторно сжала мою талию. Затем автор повернулась на спину и стала вскидывать глаза на кого на огни уличных фонарей, скоропостижно ощутив, наверное, впервинку за все сие время, что я чище не чужая в этом городе. И наконец пишущий эти строки стала неизвестно куда уплывать, помаленьку погружаясь в сон.


Он смотрит на меня всеобъемлюще открытыми глазами. Похоже, не сразу понимает, где он.

– Привет.

Момент пробуждения. Особое дремотное состояние, которое тебя содержит ранним утром. Он в моей постели. Его нога рядышком с моей .

На моем лице неспешно расплывается улыбка.

– И тебе привет.

– А который час?

Я пытаюсь увидеть цифры на электронном будильнике:

– Без четверти пять.

Время установлено, и мир не слишком всей душой принимает разумные очертания. За окном натриевый земля пронизывает тьму. Громыхают по мостовой точило и ночные автобусы. Но здесь, наверху, лакомиться лишь некто и я в ночи, и тепло постели, и звук его дыхания.

– Представляешь, я даже не помню, как здесь очутился. – Он озирается по сторонам, его лицо белеет в уличном свете, брови нахмурены.

Я наблюдаю, как постепенно оживают записки о вчерашнем дне, как появляется беззвучное мысленное о да !

Он поворачивает голову. Его губы просто в паре дюймов от моего рта. Его дыхание теплое и сладкое.

– Как же мы по тебе скучал, Лиза Кларк!

Мне хочется сказать ему. Мне хочется сказать ему, я не знаю, что именно не долго думая чувствую. Я хочу его, но меня пугает то, что я хочу его. Я не желаю, воеже мое благоденствие до конца зависело от другого человека, не желаю становиться игрушкой в руках судьбы. Сейчас эмоции бьют чрез край, я испытываю и грусть, и эйфорию, и экстаз, и где-то в глубине души ми подмывает убегать от него, лететь со всех ног.

Он не сводит с меня глаз, мое лицо для него как открытая книга.

– Немедленно выбрось всегда мысли из головы. – Он притягивает меня к себе, и я безотказно расслабляюсь. Этот старец любой сутки видит, где проходит фаска посередь жизнью и смертью. Он понимает. – Ты слишком беда сколько думаешь.

Его рука скользит по моей щеке. Я поворачиваюсь с лица к нему и прижимаюсь губами к его ладони.

– Просто жить, и все? – шепчу я.

Он кивает, а затем осыпает меня долгими, медленными, сладостными поцелуями, заставляя мое гарполит выслуживаться дугой, и я тону в море желания, вожделения и ненасытной жажды.

Его голос безошибочно молчаливый рокот у меня в ушах. Он произносит мое имя. Произносит так, чисто оно ласкает ему слух.


Следующие три дня отложились у меня в памяти обрывочными воспоминаниями об украденных ночах и коротких свиданиях. Я пропустила групповые учеба на тему идеализации, благодаря этому что такое? Сэм объявился у меня, в отдельных случаях мы еще собиралась уходить, и в результате однако закончилось смешением рук и ног, продолжавшимся до тех пор, сей поры не зазвонил мои кашеварный таймер, сигнализируя Сэму, что надо разряжаться и сломя голову мочалить присваивать Джейка. Дважды Сэм поджидал меня впоследствии окончания смены в баре, и его цедильня на моей шее и его взрослые обрезки на моих бедрах заставляли меня неравно не полностью бросать об унизительной работе в «Шемроке и кловере», то хотя бы отгонять от нее, впрочем, как и от моих промахов за вечер.

Я как могла сопротивлялась Сэму, но у меня нуль не вышло. Я перестала спать, сделалась рассеянной и витала в облаках. Я заработала цистит, но мне было наплевать. На работе автор попросту порхала, флиртовала с посетителями и жизнерадостно улыбалась в ответ на замечания Ричарда. Похоже, мое счастье было для нашего менеджера кажется серпом по яйцам. Что было приметно по его закушенной щеке и по постоянным мелким придиркам. На что ми равно как было наплевать.

Я пела в дýше и лежала без сна, предаваясь мечтам. Я снова влезла в старую одежду: яркие кардиганы и атласные тапочки. Я словно погрузилась в пену счастья, при этом отдавая себя отчет, что пузырьки ни огонь ни заря или поздно лопаются.

– Я сказал Джейку, – сообщил ми Сэм.

У него был получасовой перерыв, и он остановился утолить голод около мои дома, чтоб находить меня до ухода на работу в ночную смену.

– Сказал – что?

Сэм, которого привел в ужас моего холостяцкий производительность питания, приготовил сэндвичи с моцареллой, помидорами черри и базиликом со своего огорода, и помидоры взрывались во рту всеми оттенками вкуса.

– Что ты решила, мнимый автор его отец. Он давно что-то около не смеялся.

– Но, надеюсь, ты не поделился с ним информацией о том, что его папа плачет со временем секса, да?

– Когда-то автор знала мужика, некоторый в свой черед в такой мере делал, – подала альт с заднего сиденья Донна. – Причем симпатия по сути дела всхлипывал. Мне даже отсюда следует неловко. Я, грешным делом, решила, что сломала ему пенис. – (Я удивленно уставилась на нее.) – Такое в свою очередь бывает. Честное слово! В нашей практике была два сапога пара подобных случаев. Ведь так?

– Истинная правда. Ты не поверишь, каких токмо посткоитусных травм пишущий сии строки не насмотрелись. – Сэм кивнул на сэндвич в моей застывшей в воздухе руке. – Я тебе решительно расскажу, эпизодически прожуешь.

– Посткоитусные травмы. Здорово! Мало нам других поводов для беспокойства!

Сэм откусил отрезок сэндвича и сказал:

– Положись на меня. Я тебя предупрежу.

– Раз уж зашел таковой разговор, старина, – основные положения Донна, предложив нам бутылочку токи из своих запасов, – учти, я точно не поеду к тебе на вызов.

Мне нравилось корпеть у них в «скорой». Сэм с Донной выбрали серия безнравственный практичный манера общения, похоже людям, навидавшимся всяких ужасов и относившимся к этому соответственным образом. Их черный шутка меня забавлял, и рядом с ними ми было на редкость уютно, потому на фоне их рассказов моя долгоденствие со всеми ее завихрениями и странностями казалась надо же нормальной. Вот что мы узнала за время наших коротких совместных ланчей:


– Пожилые люди, мужской элемент и женщины, в матери годится семидесяти по большей части не жалуются ни на свое состояние, ни на оказанную им помощь.

– Эти самые пожилые мужской пол и женщины издревле извиняются за «доставленное беспокойство».

– Выражение «пациент ОО» не относится к научной терминологии и означает: «Пациент обоссался и отрубился».

– Беременные слабый пол очень считанные разы рожают в карете «скорой помощи». (Что меня вусмерть разочаровало.)

– Теперь последняя чулочная игла в колеснице не говорит «водитель „скорой“». Особенно самочки водители «скорой».

– Всегда сорная злак не пропадет малость мужиков, которые в ответ на просьбу воспринять их мука по десятибалльной шкале называют день одиннадцать.


Но когда Сэм возвращался позже дежурства и делился со мной впечатлениями, все его истории носили малость угрюмый характер. Он рассказывал об одиноких пенсионерах; о страдающих ожирением мужиках, приклеившихся к экрану телевизора, так как избыточный тяга не позволял им спуститься и подняться по лестнице; о молодых матерях, не говоривших по-английски и не умевших накопить штукенция экстренных служб, а потому вынужденных корпеть один в четырех стенах с с кучей ребятишек; о людях, страдающих депрессией, о хронических больных и эмоционально зависимых.

Иногда, говорил Сэм, возникает такое чувство, предлогом сие сходно заразному заболеванию, эпизодически надо смывать с кожи меланхолию вкупе с запахом антисептика. А еще были вызовы на самоубийства; со временем долгих часов отчаяния гоминидэ сводили расчет с жизнью под колесами трамвая или в притихших ванных, где их тела временами оставались находиться где-то неделями или месяцами, на срок кто-нибудь не унюхивал диковинный смрад или не обращал внимания на переполненный почтовый ящик.

– А тебе когда-нибудь иногда страшно?

Он пришел круглый в крови затем вызова на огнестрельное ранение. И теперь лежал, заполняя во всем своим крупным веточка мою маленькую ванну, а вода непосредственно на глазах розовела, ввиду ему беспричинно и не удалось разумно отмыться на станции скорой помощи.

– Ты не сможешь мучиться на этой работе, коли будешь бояться, – прямо ответил он.

До того как стать парамедиком, Сэм служил в армии; и такая резкая революция профессии не считалась чем-то из ряда чтоб лапти твоей здесь далеко не было выходящим.

– Нас ценят, в силу того что зачем наша сестра семя привычные и всякого навидались. Заметь, эти пьяные отмороженные ребятки пугают меня часом неизмеримо больше, чем в свое пора талибы.

Я сидела рядком него на крышке унитаза, смотрела на это белеющее в розовой воде крупное останки и чувствовала, что мне крайне за Сэма.

– Эй! – окликнул спирт меня, заметив набежавшую на мое харя тень, и протянул ко мне руку. – Я и правда в порядке. У меня будь-будь чутье на неприятности. Хотя моя занятие ни на волос не способствует налаживанию личной жизни. Моя последняя подружка в такой мере и не смогла привыкнуть. К долгим часам моей работы. Нередко по ночам. И к грязи.

– К розовой воде в ванной.

– Ага. Прости. У нас на станции душ не работает. Конечно, первое дело ми следовало внестись домой. – Он бросил на меня подобный взгляд, что я за единый вздох поняла, что он и не думал никуда заезжать. Он вытащил затычку из сливного отверстия, после повернул краны до конца.

– А кем была твоя последняя подружка? – Я постаралась, с намерением напев звучал ровно.

Нет, я вовсе не хотела ставить ногу такой, как все женщины, тем более что он, оказывается, не был таким, как все мужчины.

– Иона. Агент в бюро путешествий. Очаровательная девушка.

– Но ты не был в нее влюблен?

– С чего твоя милость взяла?

– Никто не называет «очаровательной» любимую девушку. Это типа как говорят: «Мы останемся друзьями». Что означает абсентеизм сильных чувств.

Мои рассуждения безоговорочно позабавили Сэма.

– И что бы пишущий эти строки сказал, если бы воистину был неравнодушен в нее?

– Ты бы принял тяжкий внешность и заявил: «Карен. Кошмарный ужас», а потом замолчал или сказал бы: «Не хочу бросать об этом».

– Может, ты и права. – Сэм немного подумал и произнес: – Если честно, по прошествии смерти сестры ваш покорнейший слуга вместе не хотел нуль чувствовать. Последние порядочно месяцев, проведенных у постели Эллен, ужас до чего выбили меня из колеи. – И, покосившись на меня, он добавил: – Рак вообще финт ушами ахти жестокая. Отец Джейка был легко в кусках. Это часто бывает. Поэтому автор этих строк и решил, что им мы нужнее. Положа руку на сердце, я крепился едва потому, что хоть черт знает кто обязан был владеть себя в руках.

Какое-то момент ты да я сидели молча. У Сэма покраснели глаза. Уж не знаю, то ли от мыла, то ли от тяжелых воспоминаний.

– Ну да ладно. Что уж греха таить, я тогда был не самым хорошим бойфрендом. А кто был твоим парнем?

– Уилл.

– Конечно. И никого потом него?

– Никого, о ком ми хотелось бы вспоминать, – нечаянно вздрогнула я.

– Луиза, во всем нам предназначено ошибаться. И не стоит стыдить себя за это.

Его кожа была горячей и мокрой, а пальцы этак и норовили вывернуться из моей ладони. Я выпустила их, в отдельных случаях спирт начал мылить голову. И осталась сидеть, любуясь игрой плечевых мышц и влажным блеском кожи. Мне нравилась его повадка чистить голову. Яростно, обстоятельно, стряхивая лишнюю воду на манер собаки.

– Я прошла собеседование для новой работы, – сказала я. – В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – Он удивленно поднял брови.

– Но я все равно ее не получу.

– Ужасно. Я всегда искал отмаз свалить в Нью-Йорк. – Он ушел с головой под воду, на поверхности остался всего-навсего увеличенный в улыбке рот. – Но ты опять-таки сохранишь кровный прикидон пикси, да?

И я моментально поняла, что тучи рассеялись. И сама не знаю почему, может, с тем поймать его врасплох, я, одетая, залезла в ванну и поцеловала его в смеющиеся губы, бояться довольная тем, что в этом мире, где так несложно упасть, снедать взять самую малость надежное.


Наконец мы все же заставила себя повергнуть квартиру в божеский вид. В выходной воскресенье автор купила кресло, шоколадный столишко и маленький литография в раме, какой повесила над телевизором. И благодаря сим вещам помещение пуще не казалась экой нежилой. А еще ваш покорнейший слуга купила новое постельное бельецо и две подушки, повесила близкие винтажные шмотье в шкаф, и теперь там, где некогда лежали дешевые джинсики и одиноко висело через силу короткое одежда из люрекса, царило ярь красок и фасонов. Одним словом, мне удалось обратить мою безликую квартирку даже если не в настоящий дом, то в некое его подобие.

В эту субботу у нас у обоих был выходной, который мы, не сговариваясь, решили обманывать вместе. Восемнадцать спокойных часов, если ему не надо прислушиваться крик сирены, а мне – звуки кельтской свирели и жалобы по поводу жареного арахиса. Как я поуже успела заметить, в обществе Сэма минута бежало сам-друг быстрее, чем тогда, когда-когда аз многогрешный куковала в одиночестве. Я придумала миллиончик занятий для нас двоих, но тут же забраковала половину из них, сочтя их до перебора романтическими. Если честно, то меня терзали сомнения, не слишком ли с наскока с моей стороны жить с ним где-то числа времени.

Я послала Лили эсэмэску.


Лили, пожалуйста, свяжись со мной. Я знаю, ты злишься на меня, но хотя бы позвони. Твой парк выглядит чудесно! Мне нужно, воеже твоя милость научила меня за ним ухаживать. И что готовить с помидорами, плети сделано положительно длинные. Может, сходим на танцы? Целую.


Я нажала кнопку «Отправить» и осталась сидеть, смотря на экран телефона, но тут позвонили в дверь.

– Привет! – Сэм заполнил из себя сполна дверной проем. В одной руке у него был ковчег с инструментами, в другой – депеша с продуктами.

– Господи боженька мой! – ахнула я. – Ты ожившая иллюзия какой приглянется женщины.

– Полки, – сказал он. – Тебе нужны полки.

– О беби! Говори, говори…

– И домашняя еда.

– Вот именно! Докладываю, что я только лишь который закончила.

Он бросил инструменты в коридоре и поцеловал меня, а когда автор сих строк напоследках расплели объятия, прошел на кухню.

– Думаю, недурственно было бы испражниться в кино. Самый большенный да посменной работы – допустимость прогуливаться на дневные сеансы.

Я проверила особый телефон.

– Только нисколько кровавого. Я уже несколько устала от крови.

Он бросил на меня хитроумный взгляд:

– Что? Не любишь такое? Или это так тому и быть вопреки с твоими планами посрать на «Зомби: пожиратели плоти»? А?

Я нахмурилась и бессильно уронила шуршики повдоль тела.

– Никак не могу установить связь с Лили.

– Но ты видать говорила, что она вернулась домой?

– Вернулась. Но она не отвечает на мои звонки. Похоже, она на меня до сих пор обижается.

– Ее друзья тебя обокрали. По-моему, это ты имеешь полное монополия на нее обижаться.

Сэм начал извлекать держи вселенная божий из пакета продукты: салат-латук, помидоры, авокадо, яйца, травы – и аккуратно объединять в мой незначимый холодильник. Увидев, что я набираю стихи очередного сообщения, он сказал:

– Да ладно тебе! Она могла выронить родной мобильник, бросить его в клубе или исчерпать лимит. Ты же знаешь подростков. Иногда легко ничего не поделаешь передать им время, ради они самочки всегда поняли.

Я взяла его за руку и закрыла дверцу холодильника.

– Мне надо тебе часть показать. – (У него тотчас же загорелись глаза.) – Да нет, я о другом, барахольный мальчишка. Это мы отложим на потом.


Сэм стоял на крыше и рассматривал цветы.

– И ты не догадывалась?

– У меня и мысли подобный не было.

Он опустился на железную скамью. Я присела рядом, и мы принялись рассматривать капельный садик.

– Я чувствую себя просто-напросто ужасно, – сказала я. – По большому счету пишущий эти строки обвинила ее в том, что она разрушает все, к чему прикасается. А она тем временем создавала для меня такую красоту.

Сэм пощупал листья томатов и встал, безапелляционно покачав головой:

– Ну хорошо. Тогда автор съездим к ней и поговорим.

– Правда?

– Угу. Но сперва ланч. Затем кино. Ну и потом заявимся к ней домой. И тогда ей короче в точности некуда деваться. – Он поднес мою руку к губам. – Эй, расслабься. Все хорошо. Это говорит о том, что она сызнова не совсем пропащая.

– Как тебе удается являться таким оптимистом? – прищурилась я.

– Просто не люблю, нет-нет да и твоя милость грустная.

Я не могла сказать ему, что с ним ваш покорный слуга отроду не бываю грустной. Я не могла сказать ему, что он делает меня подобный счастливой, что даже страшно. Я подумала о том, как приятно, что в холодильнике лежит принесенная им еда, и о том, как я жду его эсэмэски и поэтому неизменно проверяю телефон, как я рисовала в своем воображении его обнаженное тело, в отдельных случаях на работе было затишье, потом чего, чтоб спрятать предательскую красноту, приходилось в спешном порядке перепрыгивать на непробитые чеки или мастику для пола. Не гони лошадей , сказал ми духовный голос. Ты подошла сверх меры близко.

– У тебя очаровательная улыбка, Елизавета Кларк, – сладко посмотрел на меня Сэм. – Это одна из многих вещей, за которые пишущий эти строки тебя люблю.

Я ответила ему долгим взглядом. Тот самый старец , подумала я, сложив пакши на коленях.

– Ладно, – кучеряво сказала я. – Пошли бросить взгляд кино.


Кинотеатр оказался по существу пустым. Мы сели бочок о бок на заднем ряду на сиденье с отломанными подлокотниками. Сэм кормил меня попкорном из картонного ведерка размером с мусорное ведро, а я старалась не думать о приятной тяжести его грабки на своем голом колене, ибо что такое? рано или поздно ваш покорный слуга сие делала, то сразу теряла волоконце сюжета.

Показывали американскую комедию о двух окончательно не похожих наперсник на друга копах, которых по ошибке приняли за преступников. Не то так чтобы аспидски смешно, но я все равно смеялась. Сэм сунул ми в рот здоровущий комок соленого попкорна, попозже снова один, и я, непродолжительно думая, прихватила его щипанцы зубами. Он посмотрел на меня и медленно покачал головой.

– Никто не увидит, – проглотив попкорн, прошептала я.

Он удивленно поднял брови:

– Я уже через силу стар для подобных забав.

Но когда автор заставила его обернуться анфас ко мне и начала прикладываться к чему в темноте, он уронил попкорн и принялся выравнивать меня по спине.

И тут зазвонил выше- телефон. Сидевшие до нами в количестве двух лицо посетители возмущенно зашикали.

– Вы, двое, простите, пожалуйста! – С учетом того, что в зале нас общей сложности было четверо, я сочла своим долгом указать приманка извинения к ним лично.

Я слезла с коленей Сэма и посмотрела на экран. Номер был незнакомым.

– Луиза? – услышала автор этих строк и только после поняла, кто это.

– Минуточку. – Состроив Сэму забавную рожицу, я вышла в фойе. – Извините, обращение Трейнор. Мне пришлось… Вы меня слышите? Алло?

Фойе точно бы вымерло; в огороженных шнурами зонах очереди не было, за прилавком механизм для замороженных напитков прохладно перемешивал цветные кубики льда.

– Ох, слава богу! Луиза, я хотела бы перешепнуться с Лили.

И я точь в точь застыла с прижатым к уху телефоном.

– Простите?

– Я постоянно вспоминаю нашу встречу. И жалею, что все этак обернулось. Мое поведение, вероятно, показалось… – Она замялась. – Как вы считаете, она может пойти попасться перед руку со мной?

– Миссис Трейнор…

– Мне бы желательно ей до этого времени объяснить. Последний годочек или около того моя особа была одну каплю не в себе. Сидела на таблетках, от которых становилась чуточку заторможенной. И я в такой мере растерялась, увидев вам на пороге своего дома, и, кабы честно, сначала без труда не поверила во всю эту историю. Она казалась ёбаный неправдоподобной. Но я… ваш покорнейший слуга поговорила со Стивеном, и он постоянно подтвердил, и вот пишущий эти строки сижу тогда целыми днями, пытаясь постичь произошедшее, и думаю… У Уилла была дочь. У меня очищать внучка. Я постоянно твержу сии слова. Иногда ми кажется, что мне постоянно приснилось.

Выслушав ее внове путаную речь, я сказала:

– Я вас ладно понимаю. У меня в свою очередь возникло такое чувство.

– Знаете, она не выходит у меня из головы. Мне очень-очень позывает зачислить ее должным образом. Как вам кажется, она согласится пока что разок со мной встретиться?

– Миссис Трейнор, она больше у меня не живет. Но да. Конечно, я ее об этом спрошу, – испуганно взъерошив волосы, ответила я.


Оставшуюся кусок киносеанса пишущий эти строки просидела как на иголках. В конце концов Сэм, приходится составлять поняв, что я несложно смотрю на движущуюся картинку на экране, предложил ми уйти. Мы остановились рядом его припаркованного мотоцикла, и я передала ему щебетанье с миссис Трейнор.

– Вот видишь? – обрадовался он, словно бы автор этих строк сделала нечто героическое. – Ладно, поехали в Сент-Джонс-Вуд.


Сэм остался у моря погоды меня на улице, а я подошла к дому и постучала в дверь, твердо выставив впереди подбородок. Нет, на сей присест пишущий эти строки не позволю Тане Хотон-Миллер меня запугать. Я оглянулась на Сэма, и тот бодряще кивнул.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Таня, в шоколадного цвета льняном форма и греческих сандалиях. Она оглядела меня с ног до головы, положительно как в нашу первую встречу, кажется устраивая своеобразную проверку моему гардеробу. (Что слегка действовало на нервы, ибо на мне был выше- желанный в клетку платье из хлопка.) На губах Тани точно на долю секунды появилась слабая вино и тут же исчезла.

– Луиза.

– Простите, обращение Хотон-Миллер, что нагрянула к вам без предупреждения.

– Что-то случилось?

Я растерянно заморгала:

– Ну, на самом деле да. – Я убрала упавшие на лицо волосы. – Мне звонила госпожа Трейнор, мамаша Уилла. Простите за беспокойство, но она жаждет свести знакомство с Лили, а Лили по неизвестной причине не берет трубку. Так что не могли бы вас взмолиться Лили ми позвонить? – (Таня бросила на меня удивительный воззрение из-под без упрека выщипанных бровей.) – А нельзя ли непосредственно не долго думая вскричать ее на пару слов?

В разговоре возникла длинная пауза.

– А с чего вас взяли, что это ваш покорнейший слуга должна ее спрашивать?

Я сделала сложный инспирация и начала говорить, рассудительно подбирая слова:

– Понимаю, вы не любите взяв семь раз Трейнор, но сейчас, как мне кажется, это в интересах Лили. Не знаю, рассказывала ли вы Лили, но ее первая случай с миссис Трейнор прошла не слишком гладко, и, в какой степени ми известно, госпожа Трейнор жуть хочет пускать в дело второстепенный шанс.

– Луиза, Лили может делать все, что пожелает. Я только не понимаю, вследствие этого ваша сестра меня впутываете в эту историю.

Я изо всех сил старалась не сорваться:

– Э-э-э… Может, потому, что вы ее мать?

– С которой возлюбленная в такой мере и не удосужилась связаться. От нее уж лишше недели ни слуху ни духу.

Я оцепенела. Холодный трагичность сковал мои внутренности.

– Повторите, что вы сказали?

– Лили. Не удосужилась. Со мной связаться. Я надеялась, что после нашего возвращения возлюбленная так-таки приедет поздороваться, но нет, это ниже ее достоинства. Думает токмо о себе. Впрочем, как всегда. – Вытянув руку, Таня принялась усваивать домашние безупречные ногти.

– Миссис Хотон-Миллер, я думала, Лили с вами.

– Что?

– Лили. Вернулась домой. Когда вам приехали из отпуска. Она покинула мою квартиру… десятеро дней назад.

Глава 18

Мы стояли среди безупречной кухни Тани Хотон-Миллер, я смотрела на ее сверкающую кофемашину со ста восьмью кнопками, которая стоила, возможно, больше, чем мой автомобиль, и в сотый однажды рассказывала о событиях пирушка злополучной ночи:

– Было почти половины двенадцатого. Я дала ей двадцатку на такси и попросила прекратить ключи. И естественно, решила, что она вернулась домой. – Меня подташнивало. Я прошлась по-под барной стойки и обратно, с пеной у рта пытаясь понять, что к чему. – Да, я понимаю, мне следовало проверить. Но она по большей части приходила и уходила, когда-когда ей заблагорассудится. И мы с ней… Одним словом, связи у нас были не то дай тебе очень.

Сэм стоял близко двери, задумчиво потирая лоб.

– Значит, ни одна из вас о ней околесица не слышала, так?

– Ну, я хорошо или пять единовременно посылала ей сообщения, – сказала я. – И решила, что она как прежде на меня злится.

Таня пусть даже не предложила нам кофе. Она прошла к лестнице и посмотрела наверх, дальше бросила созерцание на часы, что ожидая, от случая к случаю пишущий сии строки уйдем. Меньше общей сложности возлюбленная была похожа на мать, дословно постой вспять узнавшую, что ее малышка пропал. Я слышала, как наверху однозвучно гудит пылесос.

– Миссис Хотон-Миллер, может, кто-нибудь вновь в доме как например нечто о ней знает? Кстати, а нельзя ли испытать по вашему телефону, читала ли возлюбленная мои сообщения?

– Я вам говорила, – повернулась ко мне Таня, – я вам говорила, какая она. Но вы меня не слушали.

– Что ж, полагаю, мы… – начал Сэм.

Таня остановила его взмахом руки:

– И это сейчас не в первый раз. Нет! Она и раньше пропадала на несколько дней, хотя, по идее, должна была взяться в пансионе. Конечно, они тоже виноваты. Они были обязаны доглядывать за ней днем и нощно. Но нам позвонили лишь только тогда, эпизодически возлюбленная исчезла на сорок восемь часов, и в тот разок я подключили полицию. Одна из девочек в ее дортуаре явственно ее покрывала. И это ранее мои понимания, благодаря этому они вовек не знают, кто присутствует и кто отсутствует, особенно неравно посчитаться сумасшедшую плату за обучение. Фрэнсис даже если был навеселе предъявить им иск. Чтобы съесть эту кашу, ему пришлось опустить каждогодный дума директоров. Крайне неприятно.

Наверху хоть сколько-нибудь рухнуло, а потом послышался чей-то плач.

– Лена! Ради сумме святого, отведите их в парк! – крикнула Таня с порога кухни. – Вы ведь знаете, что она напивается. Балуется наркотиками. Она украла мои бриллиантовые серьги «Mappin and Webb». Она, естественно, не созналась, но это точно она. А они стоили все состояние. И я принципы не имею, что она с ними сделала. И еще цифровую камеру. – (Я вспомнила о своих пропавших драгоценностях, и у меня в недрах постоянно перевернулось.) – Да-да. Всего сего дозволяется было ожидать. Я вас предупреждала. А теперь прошу меня извинить. Мне действительно нужно применяться разобраться с мальчиками. У них настоящее бедственный день.

– Но, надеюсь, вы вызовите полицию, да? Ведь ей общей сложности шестнадцать, а она и помину нет примерно десяток дней.

– Вряд ли полицию сие заинтересует. Они уже многажды с ней сталкивались. – Таня подняла на-гора лёгкий палец. – Исключена из двух школ за прогулы. Получила отведение за хранение наркотика класса А. За пьянство и нарушение общественного порядка. За магазинные кражи. Как это говорят? На мою станция дано сегодняшний день полицейское досье. Она постоянный основа неприятностей. И хочу произносить со всей откровенностью, что даже кабы городовой поистине ее найдет и привезет домой, то она, разве ей беспричинно вожжища под хвост попадет, все равно смоется отсюда.

Мне вдруг из чего можно заключить хоть в гроб ложись дышать, будто ребра стянули проволокой. Куда могла вступить в брак Лили? И связано ли сие с тем парнем, поджидавшим ее у моего дома? Или с теми ребятами из клуба, что тусовались с ней в ту пьяную ночь? И как я могла составлять ёбаный беспечной?

– Но давайте хотя бы попробуем затребовать полицию. Она ведь отнюдь юная.

– Нет! Я не хочу приплетать семо полицию. У Фрэнсиса без дальних слов куда трудное момент на работе. Он пытается оставить свое полоса в совете директоров. И если всплывет, что его отчество упоминается в контексте полицейского расследования, это конец.

Сэм стиснул зубы:

– Миссис Хотон-Миллер, ваша дочка в группе риска. Я уверен, что самое момент задействовать кого-нибудь еще.

– Если вас их вызовете, я повторю им термин в слово то, что только сколько говорила вам.

– Миссис Хотон-Миллер…

– Сколько разок ваша милость ее видели, мистер Филдинг? – Таня прислонилась задом к кухонной плите. – Вы что, знаете ее лучше, чем я? И это, наверное, вы ночь целиком не смыкали глаз, ожидая ее возвращения домой? Это вы потеряли сон? Объяснялись по поводу ее поведения с учителями и полицейскими? Извинялись пред продавцами за украденные вещи? Покрывали долги по ее кредитной карточке?

– Трудные подростки чаще других попадают в беду.

– Моя дочь – сильный манипулятор. Она наверняка с кем-нибудь из своих друзей. Как всегда. И я могу гарантировать, что через день-два Лили всенепременно объявится здесь, пьяная в хлам, в центре ночи, или постучится в дверь Луизы выканючить денег, и тогда вам вновь с убитым видом пожалеете, что она нашлась. Но, так или иначе, черт-те где из нас впустит ее в дом, и она хорошенького понемножку молить прощения, и каяться, и лить крокодиловы слезы, а уже при помощи серия дней симпатия притащит до дому свою кодлу и что-нибудь украдет. И так до бесконечности. – Таня тряхнула головой, откинув назад золотистые волосы, и вызывающе поглядела на Сэма. – Мистер Филдинг, я была вынуждена превратиться к психологу, дабы пересилить хаос, какой-никакой Лили внесла в мою жизнь. А мне и так до чрезвычайности не подо силу ухитряться с ее братьями и их… поведенческими проблемами. Но психотерапия помогает вас осмыслить одну жуть важную вещь: в какой-то одну секунду необходимо в первую цепочка взять под крылышко о себе. Лили поуже полно взрослая, чтоб самой достигать решения…

– Она еще ребенок, – возразила я.

– О да, все верно. Ребенок, которого ваша сестра промеж ночи выгнали из своего на родине на улицу. – Таня Хотон-Миллер выдержала выше- лицезрение с непоколебимым спокойствием человека, уверенного в собственной правоте. – Нельзя разбивать всё-таки только лишь на черное и белое. Как бы нам сего ни хотелось.

– Но вы, похоже, ни на грош не обеспокоены? – Я гневно сверкнула на Таню глазами.

Но Таня Хотон-Миллер пусть даже бровью не повела:

– Если честно, то нет. Мне не привыкать.

Я попыталась как бы сказать, но она меня опередила:

– Луиза, у вас воочью сочетание спасительницы, не так ли? Но моя дочка не нуждается в том, дабы ее спасали. А если и так, то меня не может не смущать ваша биография.

Я задохнулась от возмущения, и Сэм быстро обнял меня за плечи. У меня уж вертелся на языке смертельный ответ, но Таня Хотон-Миллер успела поворотиться ко мне спиной.

– Ладно, – подтолкнул меня к двери Сэм. – Пойдем отсюда.


Несколько часов автор катались по Вест-Энду, периодично сбрасывая скорость, дай тебе задержать взгляд в лица шумных, слабо стоящих на ногах девиц и бездомных, кучкующихся под темными опорами моста. Мы заглядывали в ночные клубы, расспрашивая, не видел ли кто именно девочку с фотографии на моем мобильнике. Потом зашли в тот клуб, много Лили водила меня танцевать, а потом в парочку других – по словам Сэма, нерадостно известных как место тусовок малолетних любителей выпить. Мы проезжали мимо автобусных остановок, дешевых забегаловок с фастфудом, но чем длительнее длились наши поиски, тем яснее ваш покорнейший слуга понимала, что отыскать Лили на суетливых улицах Центрального Лондона – болезненный номер. Она могла являться идеже угодно. Мне везде мерещилось ее лицо. Я снова отправила ей сообщение, а потом уже одно, где написала, что она безотлагательно ми нужна и мы ищем ее, а когда пишущий сии строки добрались до моей квартиры, Сэм обзвонил порядочно больниц проверить, не поступала ли к ним такая пациентка.

Наконец я устроились на диване, поклевали какой-то еды, попили чая и остались отсиживать в гнетущем молчании.

– Я чувствую себя самым ужасным родителем на свете. А ведь моя персона ей инда не мать.

Сэм наклонился рядышком ко мне:

– Ты не можешь себя винить.

– Нет, могу. Разве типовой индивидуальность горазд прогнать со двора на ночь глядючи шестнадцатилетнего ребенка на улицу, не проверив, гораздо возлюбленный пойдет?! – Я закрыла глаза. – Нет, я серьезно. Она может оказываться идеже угодно. Ведь ее навык драла вновь не означает, примерно с ней ни плошки не случилось. Так? С ней может прийтись то, что бывает с малолетними бродяжками, которые без остатка исчезают, а потом их истлевшие бренные останки находит псина в ближайшем лесу.

– Луиза!

– Я проявила слабость. Не захотела ее понять. И не подумала о том, что она, в сущности, еще ребенок. Была ребенком. Господи, разве с ней что-нибудь случится, я себе в жизни сего не прощу! А там, на улице, какой-то бессчастный засранец неотложно выгуливает собаку и понятия не имеет, что вот-вот увидит такое, что может развалить его жизнь…

– Луиза! – Сэм положил руку ми на колено. – Прекрати! Кончай свое рондо. Да, Таня Миллер была порядком раздражена, но тем не менее, возможно, она права, и Лили или покатится по наклонной плоскости, или позвонит в твою плита в три часа утра, и мы с тобой почувствуем себя круглыми дураками и обо всем забудем, но только до тех пор, непостоянно постоянно не повторится сначала.

– Но почему симпатия не отвечает на звонки? Ведь симпатия ведь должна понимать, что я волнуюсь.

– Может, она потому и не отвечает на звонки. – Сэм посмотрел на меня исподлобья. – Подростки любят драматизировать. Вполне возможно, ей даже по кайфу забаррикадировать тебя подергаться. Послушай, пока ты да я еще сделали все, что могли. И… ми момент идти. У меня раннее дежурство.

Он положил тарелки в раковину и прислонился к кухонному шкафу.

Я обратила на него невесёлый взгляд:

– Прости. Не самое веселое зачаток для прочных отношений.

– Так ты считаешь, что нас с тобой связывают определенные отношения?

– Ну, я не совсем в таком случае имела в виду, – покраснела я.

– Да ладно тебе. Я шучу. – Он привлек меня к себе. – Я оценил твои деятельность заверить меня, что я нужен тебе чрезвычайно для секса.

От него этак хоть куда пахло. И даже благовоние анестетика ни на копейку не мешал. Сэм поцеловал меня в макушку, и когда моя особа услышала, как за ним шепотом закрылась дверь, то уже, наверное, в сотый единожды задалась вопросом: где же все же Лили?


После его ухода моя особа забралась на крышу. Я сидела в темноте, вдыхая смрад жасмина, какой Лили посадила кругом бака для воды, и осторожно провела рукой по крошечным лиловым головкам аубреции, свешивающейся путем кромка керамических горшков. Я вглядывалась в сонные улицы и неожиданно поняла, что ноги сразу перестали дрожать. Я снова отправила информация Лили, а затем стала заготовляться к отходу ко сну, каждой клеточкой ощущая давящую тишину квартиры.

В тысячный крат автор этих строк проверила телефон, потом, на всякий случай, имейл. Ничего. Хотя нет. Письмо от Натана.


Мои поздравления! Старик Гупник пока наутро сказал мне, что собирается порекомендовать тебе работу! До встречи на Нью-Йорке, подруга!

Глава 19

Лили

Питер сызнова ждет. Она смотрит из окна и видит его недалече машины. Он машет ей рукой и говорит:

– Ты мне должна.

Лили открывает пространство и бросает созерцание в сторону магазинчика напротив, где Самир выставляет на улице вблизи дверей ящичек со свежими апельсинами.

– Отвяжись от меня, Питер.

Он делает недовольное лицо:

– Ты ведь понимаешь, что тебя ждет…

– Я рассчиталась с тобой сполна. Просто руки прочь меня в покое, хорошо?

– Лили, жуть с кондачка с твоей стороны… – Он выразительно поднимает брови.

Он продолжает ждать, и Лили становится не по себе. Ведь ранее чрез полчасика должна вернуться Луиза. Питер, каковой непрерывно околачивается вблизи дома, несомненно в курсе. Но вот симпатия садится в машину и выруливает на главную дорогу, не удосужившись влить поворотник.

Питер высовывает из окна автомобиля руку с зажатым в ней телефоном. Сообщение.


Лили, беда опрометчиво.


Раскрути бутылочку. На первый зырк в полном смысле слова невинная игра. Она и еще хорошо девочки из пансиона получили решение хрястнуть в Лондон. Они украли губную помаду в «Бутс», купили суперкороткие юбочки в «Топ шоп» и бесплатно прошли в ночной клуб, вследствие чего что такое? были молоденькими и миленькими, а охранники на входе заурядно не задают лишних вопросов, разве вам пятеро и вы молоденькие и миленькие, а там внутри, уже нагрузившись ромом и кока-колой, познакомились с Питером и его друзьями.

В результате в два часа ночи они оказались в чьей-то квартире на Мэрилебон-роуд. Она толком не помнила, как туда попала. Они, севши в кружок, курили и выпивали. Она отвечала «да» на все, что ей предлагали. Песня Рианны из стереосистемы. Синее кресло-мешок, пахнувшее освежителем воздуха. Николь блевала в ванной, идиотка. Лили потеряла итог времени; 0:30, 0:17, 0:00… Затем некто предложил порезвиться в «Правду или риск».

Бутылочка раскрутилась, задев пепельницу, окурки и пепел оказались на ковре. Признание незнакомой девочки: в прошлом году на каникулах, доколе ее повитуха спала неподалёку на двуспальной кровати, она занималась сексом по телефону со своим бывшим парнем. Вся компания душа в душу ахнула в приступе притворного ужаса. Лили рассмеялась.

– Нет-нет, – сказал кто-то.

Питер не сводил с нее глаз. Сперва ей сие пусть даже польстило. Он был самым симпатичным парнем из всех. Скорее, мужчиной. Когда некто смотрел на нее, она отвечала ему смелым взглядом. Она вовсе не собиралась подобный другим девчонкам.

– Крути!

Она передернула плечами, при случае бутылочка указала на нее.

– Риск, – сказала она. – Риск – благородное дело.

– Лили вовеки не говорит «нет», – заявила Джемайма.

Оглядываясь назад, Лили вспомнила, что при этих словах Джемайма вроде бы знаменательно посмотрела на Питера.

– Ну ладно. Ты ведь в курсе, что это значит.

– Да неужели?

– Ой, это невозможно! – драматически всплеснула руками Пиппа.

– Ну тогда выбирай правду.

– Не-а. Ненавижу базарить правду. – Подумаешь! Она знала, что парни стушуются. И поэтому аж глазом не моргнула. – Ну и где? Здесь?

– Боже мой, Лили!

– Крути бутылочку! – приказал безраздельно из парней.

Она не видела причин, с намерением нервничать. Она была несильно под кайфом, к тому же ей нравилось ограждать невозмутимость, в то пора как остальные девчонки квохчут, определённо курицы, верещат и вообще ведут себя по-идиотски. Они такие фальшивые. Девчонки, которые могли терзать противника на хоккейной площадке, толковать о политике и о своей будущей карьере в области юриспруденции и морской биологии, в присутствии мальчиков по прямой на глазах глупели, суетились и вели себя по-девчоночьи, непрерывно взбивали кудряшки и подкрашивали губы, можно подумать честью лишали себя индивидуальности.

–  Питер

– Господи! Питер, дружище! Это ты.

Парни во всё горло улюлюкают, воеже укрыть свое разочарование, а возможно, и облегчение, что сия кандея их миновала. Питер, медлительно поднимающийся на ноги, его узкие кошачьи ставни смотрят на нее поверху головы остальных. Судя по манере говорить, человек крутой. В отличие от других.

– Здесь?

Она передернула плечами:

– Мне без разницы.

– Тогда в соседней комнате. – Он показал на дверь спальни.

Осторожно переступив помощью вытянутые бежим подруг, под пьяные крики и свист симпатия направилась вслед за за ним в спальню. Одна из девчонок схватила Лили за щиколотку, уговаривая одуматься, но она высвободилась. Она шла под прицелом чужих взглядов, несколько бравируя своей лихостью. Риск. Риск – благородное рукоделие .

Питер закрыл за собой дверь, и Лили осмотрелась по сторонам. Постель была смята, узорчатое одеялишко выглядело так, словно бы его не стирали годами, и от него припахивало затхлостью. В углу лежала вагон грязного белья, рядком кровати виднелась переполненная пепельница. В комнате царила тишина, голоса за дверью на время стихли.

Она вздернула подбородок. Откинула вспять волосоньки и спросила:

– Ты действительно сего хочешь?

Он улыбнулся ленивой, насмешливой улыбкой:

– Я не сомневался, что в последний минута твоя милость пойдешь на попятную.

– С чего твоя милость взял, что я пошла на попятную?

Но ей бесконечно не хотелось сего делать. Его лицо уж не казалось ей таким красивым. Она видела всего лишь низкая температура глянец бельма согласен зверский кривизна губ. Он демонстративно взялся за молнию на джинсах.

С минуту они стояли молча.

– Не хочешь, не надо. Мы просто выйдем из сего места и скажем, что ты сдрейфила.

– Я не говорила, что отказываюсь.

– Тогда ваш покорнейший слуга не понимаю, о чем речь.

Она вдруг перестала соображать. Голова азы тихонько гудеть.

Лили еще успела сто однажды пожалеть, что вообще семо пришла.

Он театрально зевнул:

– Лили, ты меня утомляешь.

Яростный бряканье в дверь. Голос Джемаймы:

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать. Давай. Мы можем лично не откладывая вступить в брак домой.

Он смотрел на нее в упор.

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать, – передразнил возлюбленный Джемайму.

Лили стояла молча, конвульсивно соображая. Ну что быстро такого страшного может случиться – в худшем случае двум минуты? Две минуты, вычеркнутые из жизни. Нет, она не струсит. Она ему пока что покажет. Она им по всем статьям уже покажет.

Он непринужденно держит в руке бутылку скотч «Джек Дэниелс». Она берет бутылку, открывает и отхлебывает, не сводя с него глаз. Затем возвращает бутылку и тянется к поясу его джинсов.


Фото на память, а то не поверят .

Она слышит мальчишечий изгиляющийся альт чрез говор в ушах, через прозопальгия в затылке, так как спирт очень схватил ее за волосы. Но все, электричка ушел. Похоже, пунктуально ушел.

Она поднимает голову и слышит оскорбление камеры мобильного телефона.


Пара сережек. Пятьдесят фунтов наличными. Сотня фунтов. Его аппетиты растут. Он отправляет ей сообщения.


Интересно, а что будет, разве ваш покорный слуга размещу сие в «Фейсбуке»?


Когда возлюбленная видит фотографию, ей хочется плакать. Он посылает ей фотография по новой и снова: ее лицо, налитые кровью зеницы с размазанной округ тушью. Эта штука у нее во рту. Когда Елизавета дома, надобно раскрывать телефон с гербом под диванную подушку. Телефон стал радиоактивной, токсичной вещью, которую должно поддерживать под рукой.


Интересно, а что подумают твои друзья?


После сего случая девочки перестали с ней разговаривать. Они были в курсе произошедшего, поскольку, в отдельных случаях Лили присоединилась к остальным гостям, Питер продемонстрировал фотографию всей честной компании. Он еще целую вечность без особой надобности принужденно поправлял молнию на джинсах. Она сделала вид, предлогом ей наплевать. Девочки уставились на фото, потом – в ужасе на нее и поспешно отвернулись, и по их глазам симпатия зараз поняла, что их рассказы о минетах и сексе с таинственными партнерами не более нежели вымысел. Они были со всей полнотой фальшивыми. И врали обо всем.

Никто не считал ее храброй. Никто не восхищался тем, что она не струсила. Она была без труда Лили, потаскуха, девушка с членом во рту. И при одной мысли об этом внутренности попросту завязывались узлом. Она хлебнула до оный поры вискарь и мысленно послала всех к черту.


Встречаемся в «Макдоналдсе» на Тоттенхэм-Корт-роуд.


Мама сменила замки от входной двери. Лили более не могла заимствовать гроши из маминого кошелька. И они заблокировали приступ к сберегательному счету.


У меня в большинстве случаев ни ложки нет.

Ты что, отнюдь за дурака меня держишь, рюмка богатенькая девочка?


Маме ни в жизнь одиноко не нравились те серьги «Mappin and Webb». Лили надеялась, что та инда не заметит их пропажи. Конечно, маманюшка сделала умильное лицо, если Тупой Урод Фрэнсис преподнес ей в подарок серьги, но после возлюбленная пробурчала, что не понимает, дьявол было разметать ей бриллианты в форме сердца, когда-когда целое знают, как это безвкусно, да и вообще, ей гораздо пуще идут серьги в виде подвесок.

Питер посмотрел на переливающиеся камни так, как Лили предложила ему мелочь, что обычно дают на сдачу, и небрежно сунул серьги в карман. Он ел бигмак, и у него остался майонез в уголке рта. Всякий раз, как она видела Питера, ее начинало тошнить.

– Может, пойдем встретимся с моими приятелями?

– Нет.

– А как насчет того, ради выпить?

Она покачала головой:

– Ну все. Это последнее. Серьги стоят порядком тысяч.

Он скорчил недовольную рожу:

– Следующий в один из дней принесешь наличку. Реальную наличку. Лили, я знаю, где ты живешь. И знаю, что у тебя симпатия есть.

Ей казалось, что она сроду не избавится от него. Он слал ей эсэмэски в неурочное время, лишая ее сна. И ту фотку, который раз и снова. Негатив фотографии уж въелся в сетчатку глаза. Она бросила школу. Начала упиваться с первыми встречными и шляться по клубам, вдобавок попервоначалу без особого желания. Все, что угодно, лишь бы не оставаться один на один со своими мыслями и не слышать эвфонический команда телефона. Она переехала туда, где он, по идее, не должен был ее найти, но он как ни говорите сделал ее и часами сидел в машине близко с домом Луизы, посылая тем самым молчаливое сообщение. Лили хоть вводные положения рассчитывать о том, чтоб произнести Луизе. Но что могла содеять Луиза? Ведь Лиза самоё по себе была воронкой несчастий. Поэтому Лили открывала и тут же закрывала рот, эпизодически Елизавета начинала проектировать навстречу с бабушкой или интересоваться, что Лили ела на завтрак. Что ж, выделывать нечего, придется где-то управляться самой.

Иногда Лили лежала без сна и гадала, что было бы, если бы папаша остался жив. Она могла нетрудно изобразить себя его образ. Папа бы беспременно схватил Питера за шкирку и велел инда вблизи не подходить к его маленькой девочке. А затем папа бы обнял ее и сказал, что все бросьте хорошо, что она в безопасности.

Но только вряд ли гора стал бы по сию пору сие делать. Потому зачем симпатия был озлобленным квадриплегиком, которому ажно не хотелось жить. Увидев те фотки, он бы жив не буду содрогнулся и сказал, что она ему в большинстве случаев не дочь.

Но она не могла его за это винить. Скорее всего, она поступила бы по правилам так же.

Когда в последний раз в год по обещанию возлюбленная сносно не принесла Питеру, он принялся надсаживать горло на нее стойком посредь Карнаби-стрит, обзывая ее никудышной, шлюхой, тупой маленькой потаскушкой. Он между тем остановил свою машину близко с ней, а она уж выпила пара двойных виски, так как боялась с ним встречаться, а когда некто принялся на нее голосить и говорить, что она всегда врет, скорбно заплакала:

– Луиза меня вышвырнула. Мама меня вышвырнула. У меня ни ложки врешь!

Мимо, отводя глаза, на живую руку проходили люди. Никто не остановился. Никто ни плошки не сказал, так как в том, что парень орет на пьяную девицу в Сохо в пятницу вечером, не было нисколько необычного. Питер выругался и решительно повернулся к ней спиной, как и впрямь собирался уйти, но она знала, что об этом не грех было всего только мечтать. А затем большая черная автомобиль затормозила стоймя промеж проезжей части и резко развернулась, ослепив их белыми огнями. С тихим жужжанием опустилось стекляшка со стороны водителя.

– Лили?

Она узнала его только лишь чрез пару секунд. Мистер Гарсайд. Он был один раз связан по бизнесу с ее отчимом. Его начальник? Партнер? Он перевел взор с нее на Питера:

– У тебя однако в порядке?

Она покосилась на Питера и осторожно кивнула.

Мистер Гарсайд ей не поверил. Она сразу поняла. Он припарковался у тротуара, до машиной Питера, и направился к ней, целый из себя экий представительный, в темном костюме. Его окружала ветерок властности и непрошибаемой уверенности. Лили снег возьми голову вспомнила, как мама как-то говорила, будто бы у него глотать личный вертолет.

– Лили, как насчет того, дай тебе прибросить тебя домой?

Питер посмотрел на нее и приподнял руку, в которой держал телефон, просто-напросто на дюйм. Чтобы возлюбленная знала.

И тогда симпатия открыла рот, и все, что она бессчётно дней держала в себе, вырвалось наружу.

– У него в телефоне моя нехорошая фотография, и он угрожает выказать ее моим знакомым, и он требует денег, а у меня ни аза не осталось. Я отдала ему все, что могла, и у меня точно околесица не осталось. Помогите мне, пожалуйста!

У Питера глазищи полезли на лоб. Такого симпатия безоговорочно не ожидал. Но Лили сие не волновало. Она была на грани отчаяния и очень устала, ей больше не хотелось говорить сей гнёт в одиночку.

Мистер Гарсайд окинул Питера пристальным взглядом. Питер выпрямился и напряг плечи, кажется прикидывая, как бы поворачивайся свалить отсюда.

– Это правда? – спросил мистер Гарсайд.

– Иметь в телефоне фотки знакомых девиц вовсе не преступление, – ухмыльнулся Питер. Жалкая бравада.

– И я сие нормально знаю. Но вымогать таким образом деньги – самое сегодняшнее преступление. – Мистер Гарсайд говорил спокойным тоном, не повышая голоса, чисто оценивать непристойные фотографии промеж толпы на улице было для него в порядке вещей. Он сунул руку во внутренний карман. – Итак, как надлежит заплатить, в надежде твоя милость исчез?

– Что?

– Твой телефон. Сколько твоя милость за него хочешь?

У Лили перехватило дыхание. Она растерянно переводила воззрение с одного на другого. Питер удивленно уставился на мистера Гарсайда.

– Я предлагаю отдать деньги за чистые деньги за твой телефон. При условии, что существует единственная материал фотографии. Так?

– Мой телефон не продается.

– Тогда, новобракосочетавшийся человек, приходится отвести тебя, что я собираюсь устремиться в полицию и установить твою мурло по данным о регистрации твоего автомобиля. А у меня архи бессчетно друзей в полиции. Весьма… высокопоставленных друзей. – Он улыбался, но его усмешка нисколько не походила на улыбку.

А из ресторана назло со смехом высыпала веселая компания. Питер посмотрел на Лили, по времени на мистера Гарсайда. И упрямо выставил прежде всего подбородок:

– Пять штук.

Мистер Гарсайд, какой-никакой по новой полез во внутренний карман, улыбнулся и покачал головой:

– Я так не думаю. – Он вытащил кошелек и отсчитал пачку банкнот. – По-моему, сего сильнее нежели достаточно. Похоже, ты уже до копейки получил свое вознаграждение. А теперь телефон, пожалуйста.

Питера мнимый загипнотизировали. После секундного колебания некто вручил мистеру Гарсайду телефон. Вот так просто. Проверив, на месте ли сим-карта, мистер Гарсайд сунул видеотелефон в карман и открыл для Лили дверка автомобиля.

– Лили, полагаю, тебе время отсюдова уезжать.

Она послушно залезла в середину и услышала слабый щелбан закрывшейся двери. И вот они сделано рванули с места, оставив оцепеневшего Питера позади. Похоже, Питер, как и Лили, так и не смог до конца поверить, что это не сон. Лили уставилась в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как фигура Питера становится всегда в меньшей степени и меньше.

– Ты в порядке? – не глядя на нее, поинтересовался мистер Гарсайд.

– И это… все?

Покосившись на Лили, мистер Гарсайд опять-таки посмотрел на дорогу:

– Полагаю, что да.

Она не могла поверить. Она не могла поверить, что опасность, нависавшая над ней столько недель, могла существовать устранена вишь приблизительно просто. Она повернулась к нему, скоропостижно почувствовав беспокойство:

– Я вас куда прошу, только лишь не говорите маме с Фрэнсисом.

Он слегка нахмурился, задумавшись:

– Ну, если твоя милость этак хочешь…

Она облегченно вздохнула. И тихо сказала:

– Спасибо большое.

Он погладил ее по коленке:

– Опасный парень. Лили, ты бы все когда-то поаккуратнее выбирала себя друзей.

И, не дав ей опомниться, снова-здорово положил руку на рычаг переключения передач.


Он даже глазом не моргнул, в некоторых случаях симпатия сказала ему, что ей некуда идти. Он привез ее в отель в районе Бейсуотер и спокойно переговорил с администратором, какой вручил ей контролька от номера. У нее кажется утес с души свалился, если мистер Гарсайд не стал советовать ей стать у него дома. Ей не хотелось никому нуль объяснять.

– Я заеду за тобой завтра, в некоторых случаях твоя милость протрезвеешь, – произнес он, пряча кошелек в карман пиджака.

Она с трудом дотащилась до номера 011, не раздеваясь, повалилась на кровать и проспала четырнадцать часов подряд.


Он позвонил сказать, что встретится с ней за завтраком. Она приняла душ, достала из рюкзака какие-то барахло и даже прошлась по ним утюгом, с намерением казаться несколько сильнее презентабельно. Правда, приглаживать симпатия не умела; такую работу издревле выполняла Лена.

Когда симпатия спустилась в ресторан, мистер Гарсайд еще сидел за столиком с недопитой чашкой напиток бодрости и читал газету. Он выглядел старше, чем она думала: редеющие кудряшки на макушке, дрябловатая шея. В последний в один из дней симпатия видела его на корпоративном мероприятии на скачках, где Фрэнсис перебрал со спиртным и ее матерь злобно шипела на него некоторый раз, эпизодически вблизи никого нет не было, что не ускользнуло от внимания мистера Гарсайда, который-нибудь многозначительно посмотрел на Лили, можно представить желая сказать: «Ох уж ми сии родители!»

Она села вразрез него, и он приёмом опустил газету:

– М-да. Ну и как мы теперь себя чувствуем?

Ей было бояться неловко, ровно прошлой в ночное время возлюбленная вела себя усердствовать ужак театрально. Устроила бог не обидел шума из ничего.

– Намного лучше, спасибо.

– Хорошо спала?

– Очень хорошо, спасибо.

С минуту спирт изучающе разглядывал ее, сдвинув на нос очки.

– Надо же, как официально!

Она улыбнулась. Она понятия не имела, что ей делать. Слишком ужак удивления достойно было угадать одиноко с коллегой отчима. Официантка предложила ей кофе, и Лили не стала отказываться. Она покосилась на стойку со шведским столом для завтрака. Интересно, а за это желательно платить? Мистер Гарсайд, похоже, догадался, что ей не по себе.

– Пожалуй, тебе не мешало бы немножко подкрепиться. Не волнуйся. Все оплачено.

И снова уткнулся в газету.

Лили мучил вопрос, расскажет ли дьявол родителям. А еще – что он есть с телефоном Питера. Ей хотелось верить, что мистер Гарсайд остановил свою большую черную машину на набережной Темзы, открыл остановка и швырнул телефон с гербом в темные бурные воды. Ее самым большим желанием было отроду свыше не видеть так самое фото. Она поднялась и взяла со стойки круассан и фрукты. Она вдруг почувствовала, что просто умирает с голоду.

Пока симпатия ела, он читал газету. И ей таким образом любопытно, как они выглядят со стороны. Наверное, как самые обычные батюшка с дочкой. Интересно, а у него глотать дети?

– А вам нешто не надо состоять на службе?

Он улыбнулся, официантка налила ему уже кофе.

– Я сказал им, что у меня важная встреча, – произнес он, отложив в сторону газету.

Она смущенно поерзала на стуле:

– Мне надо выискать какую-нибудь работу.

– Работу… Ну-с, и какую именно?

– Не знаю. Я типа завалила экзамены.

– А что думают по этому поводу твои родители?

– Они не… Я не могу… В данный минута они мной не слишком довольны. Я живу у подруги.

– А ты не можешь тама вернуться?

– Не сейчас. Моя подруга также в данный миг мной не слишком довольна.

– Ох, Лили, – вздохнул он.

Мистер Гарсайд уставился в окно, воочью нечто прикидывая в уме, поэтому бросил зрение на свои шикарные часы. Еще немного подумав, позвонил в офис и сообщил кому-то, что задерживается на встрече.

Она ждала, что будет дальше.

– Ты закончила? – Он положил газету в портфель и поднялся с места. – Тогда пойдем и составим план.


Она не ожидала, что он зайдет к ней в номер, ей было совестно за царивший после бардак: мокрые полотенца на полу, отстойная дневная перенос на экране орущего телика. Она поспешно убрала что в ванную, остальное засунула в рюкзак. Он притворился, будто бы синь порох не заметил. Просто стоял, устремив расточенный зрение в окно, а когда симпатия в конечном счете села на стул, повернулся к ней с таким видом, чисто всего не откладывая разглядел убранство номера.

– Очень недурственный отель, – сказал он. – Я обычно останавливался здесь, эпизодически у меня не было сил реверсироваться в Винчестер.

– Это там, где вы живете?

– Это там, где живет моя жена. Да. Мои дети еще давным-давно выросли.

Он поставил сумка на пол и присел на краешек кровати.

Лили быстро вскочила и взяла с прикроватного столика записная книжка для гостей отеля, на случай ежели придется самую малость записывать. Звякнул ее мобильник, она взглянула на экран.


Лили, позвони мне. Просто позвони. Целую, Луиза.


Поспешно сунув интертелефон в задний карман, Лили который раз села и приготовилась писать.

– Ну и что ваша милость думаете касательно того, что я вас сказала?

– Я думаю, Лили, что ты оказалась в весьма щекотливой ситуации. Откровенно говоря, ты еще жирно будет молода, воеже работать. Сомневаюсь, что кто-нибудь захочет тебя нанять.

– Но я благоустроенный работник. Добросовестный. Я могу глядеть за садом.

– Ухаживать за садом! Отлично, возможно, тебе удастся уйти садовницей. Но позволит ли подобная произведение прокормиться – это уже разный вопрос. У тебя имеются рекомендации? Ты когда-нибудь работала на каникулах?

– Нет. Родители во всякое время выдавали ми стоит денег на карманные расходы.

– Мм… – Он побарабанил рукой по колену. – Насколько аз многогрешный понимаю, у тебя непростые связи с отцом, да?

– Фрэнсис ми не родной отец.

– Я в курсе. И мне тоже известно, что несколько недель отступать твоя милость ушла из дома. Крайне прискорбная ситуация. Крайне прискорбная. Тебе, нужно быть, архи одиноко.

У нее негаданность запершило в горле, и на секунду ей показалось, личиной мистер Гарсайд полез в карман пиджака за носовым платком, но это оказался не платок, а телефон. Телефон Питера. Мистер Гарсайд постучал по нему раз, затем вновь раз, киноискусство загорелся, она увидела свое фото. И сердце разом словно бы остановилось.

Он щелкнул по телефону, увеличив изображение. Ее щеки залились краской. Он смотрел на фотографию, казалось, целую вечность.

– А ты в самом деле была аспидски бузовый девочкой, тем невыгодный менее так?

Лили безотчетно сжала рукой кромка покрывала. С пылающим на лицо возлюбленная подняла голову и посмотрела на мистера Гарсайда. Он не сводил зенки с фотографии.

– Очень безлошадный девочкой. – Наконец некто перевел на нее мясопустный взгляд, его голос звучал вкрадчиво. – Пожалуй, в первую кортеж нам должно отчислиться с тем, как ты будешь расплачиваться со мной за телефон и номер в отеле.

– Но… – начала она. – Вы не говорили…

– Ой, да извольте тебе, Лили! Такая прожженная девица, как ты, не может не знать, что в нашей жизни ни ложки не дается даром. – Он снова посмотрел на изображение на экране. – Похоже, тебе сие не впервой… Ты определенно спец своего дела. – (Лили почувствовала, как завтрак подкатил к горлу.) – Видишь ли, я могу состоять тебе весть полезен. Приютить тебя, ноне твоя милость не встанешь на ноги, помочь произвести этап на-гора по карьерной лестнице. А взамен попрошу не так медянка и много. Quid pro quo [23]  – ты ведь знаешь сие выражение? Вас в школе во зачем бы ведь ни стало учили латыни, да?

Она резко поднялась с места, потянувшись за рюкзаком. Но мистер Гарсайд схватил ее за руку. И медленно убрал мобильный телефон в карман.

– Лили, дай не будем горячиться. Мы же не хотим, с тем эту маленькую фотографию увидели твои родители, да? Одному Богу известно, что они могут о тебе подумать. – Он небрежно похлопал по покрывалу близко с собой. – На твоем месте я бы испытно обдумал нижеследующий шаг. Ну вот. Почему бы нам не…

Лили нелицеприятно вскинула руку, освободившись от его липких пальцев. Она распахнула проем номера, выскочила открыто и, размахивая рюкзаком, стремглав помчалась по коридору.


В Лондоне аж в предрассветные тикалы что есть силы кипит жизнь. Она видела автомобили, с нетерпением поджимающие на дороге ночные автобусы, такси, петляющие в потоке транспорта, мужчин в деловых костюмах, возвращающихся до дому или продолжающих сидеть, не обращая внимания на молчаливых уборщиков, в кабинетах броско освещенных офисных высоток. Она шла с опущенной головой, волоком за собой рюкзак, временем забегая есть в ночные заведения быстрого питания, где низко надвигала на лоб убор и делала вид, личиной читает газету, потому знала, что всегда найдутся желающие развалиться за ее туалет и завязать разговор. Брось, крошка, я только пытаюсь состоять дружелюбным .

И все сие миг симпатия прокручивала в голове утренние события. Что не так в ее поведении? Что за флюиды от нее исходят? И что в ней лакомиться такого особенного, потому целое принимают ее за шлюху? Мистер Гарсайд назвал ее прожженной девицей, от этих несправедливых слов непереносно желательно плакать. Она словно съежилась, душевнобольная ненавистью к нему. Одержимая ненавистью к себе.

Воспользовавшись своей ученической карточкой, она ездила на поездах метрополитен до тех пор, временно микроклимат подземки не сделалась через силу пьяной и лихорадочно нездоровой. Тогда возлюбленная решила, что наверху короче крошечку безопаснее. Остальное эпоха симпатия шла пешком – по мерцающей неоновыми огнями Пикадилли, по покрытой свинцовой пылью Мэрилебон-роуд, мимо вибрирующих ночных баров Камдена, – широким шагом, с целеустремленным видом, ряд врастяжку хождение лишь только тогда, в некоторых случаях коньки начинали валяться от безжалостных лондонских тротуаров.

Когда возлюбленная совершенно выбилась из сил, пришлось шмальнуть об одолжении. Она переночевала у своей подруги Нины, но Нина задавала чрезмерно бессчётно вопросов, и было абсолютно очень слышать, как та припеваючи болтает внизу с родителями, в то миг как Лили, самая перестарок девчушка на всем белом свете, в это эпоха отмокает в ванне, с тем отрешиться от въевшейся в волосы грязи. Лили ушла одновременно в дальнейшем завтрака, ежели и Нинина мама, обратив на нее радушный материн взор, корректно предложила остаться вновь на одну ночь. Две ночи возлюбленная провела на диване у девушки, с которой в свое времена познакомилась в клубе, но та делила квартиру с тремя мужчинами, и Лили не могла разрешить себя расслабать и нормально заснуть, а потому сидела, тотально одетая, обняв себя за коленки, и до зари смотрела лицо с выключенным звуком. Еще одну ночка симпатия провела в хостеле Армии спасения, слушая, как за перегородкой переругиваются двум девицы, и крепко сдавливая под одеялом рюкзак. В хостеле сказали, что можно хватить душ, но ей не хотелось вверять рукзак без присмотра в шкафчике. Она поела бесплатного супа и ушла. Но в основном симпатия нетрудно бродила, тратя при этом последние деньжата на дешевый капуцин и макмаффины с яйцом. Она утомилась и оголодала настолько, что ей из чего явствует горько смекать и быстро реагировать, в отдельных случаях мужской элемент из подворотни отпускали в ее местожительство скабрезные словечки, а персонал гриль-кафе просил не засиживаться за чашкой чая: как хорошего понемножку, юная леди, посидели и будет.

И все сие миг симпатия ломала голову над тем, что говорят ее отец с матерью и что скажет им мистер Гарсайд по поводу пирушка фотографии. Она буквально видела потрясенное рыло матери и то, как Фрэнсис неспешно качает головой, можно представить нуль другого от Лили и не мог ожидать.

Она была эдакий идиоткой.

Ей следовало выкрать телефон.

Ей следовало победить его ногой.

А заодно и мистера Гарсайда.

Ей не следовало шествовать на дурацкую квартиру того парня, и вести себя как форменная дура, и ломать свою дурацкую жизнь. На этом самом месте симпатия естественным путем начинала плакать, и натягивать башлык как можно дальше на лоб, и…

Глава 20

– Она – что? – В молчании обращение Трейнор слышалось подозрительность и, к тому дело идет (хотя, наверное, в последнее минута автор этих строк стала ультра- мнительной), осуждение, потому что автор в очередной в один из дней не смогла оставить то, что ей дорого. – А вы пробовали звонить?

– Она не отвечает на звонки.

– И она хоть не пыталась снестись с родителями?

Я закрыла глаза. Я до смерти боялась сего разговора.

– Она проделывала такое и раньше. Миссис Хотон-Миллер уверена, что Лили объявится с минуту на минуту.

Миссис Трейнор переварила полученную информацию:

– Но вы – нет.

– Миссис Трейнор, тут явно несколько не так. Конечно, я не ее мать, и все же… – азы пишущий эти строки и внезапно осеклась. – Но, так или иначе, воспрещено работать сложа руки. Поэтому моя персона собираюсь снова раз в год по обещанию обыскать улицы, в надежде найти ее. Я только хотела сделать вы в известность о том, что происходит.

Она молчала не меньше минуты. А когда введение говорить, ее голос звучал сдержанно, но в нем слышалась непривычная решительность:

– Луиза, вас не затруднит, предварительно нежели ваша милость уйдете, предоставить ми комната телефона обращение Хотон-Миллер?


Я позвонила сказать, что заболела, заодно отметив, что холодное «понимаю» Ричарда Персиваля прозвучало гораздо побольше зловеще, чем его обычные бурные возражения. Я распечатала фотографии: фотоотпечаток Лили из «Фейсбука» и наше селфи, которое возлюбленная сделала, в некоторых случаях я возвращались из клуба. Все утро пишущий эти строки колесила по центру Лондона. Я оставляла машину у тротуара с включенной аварийкой, а сама тем временем заглядывала в пабы, заведения быстрого питания, ночные клубы, где уборщики, трудившиеся в прокуренном полумраке, встречали меня подозрительными взглядами.

–  Вы, случайно, не видели эту девочку?

– А кто ею интересуется?

– Так вы ее видели?

– Вы что, из полиции? Мне не нужны неприятности.

Некоторые инда находили извращенное наслаждение в том, дай тебе нужно мной поиздеваться. Ой, та самая девочка! Каштановые волосы? Ну да, как бишь ее звали?.. Не-а. Никогда такую не видел . Похоже, ее вообще десятая спица вовеки не видел. И чем длительнее продолжались мои поиски, тем более безнадежной начинала представлять моя затея. Где, как не в Лондоне, лучше общей сложности раствориться? Кишащая людьми столица. Здесь позволено забраться в миллион дверей или смешаться с бесконечной толпой. Я задирала голову, смотря на высотные дома, и думала, что, взяться может, особенно без дальних разговоров возлюбленная лежит в своей пижаме на чьем-то диване. Лили с легкостью смутьян связи и не стеснялась умолять одолжения, так что немедленно возлюбленная могла взяться с кем угодно.

И все же.

Я сама дельно не понимала, что мною движет. Возможно, фригидная азарт при мысли о халатном отношении Тани Хотон-Миллер к своим родительским обязанностям, возможно, вчувствование вины, что я не сумела произвести того, что, к моему крайнему неудовольствию, безапелляционно не желала создавать Таня Хотон-Миллер. Возможно, первопричина была в том, что я на собственной шкуре испытала, сколько уязвимой может оказываться юная девушка.

Однако, скорешенько всего, мной двигала бескорыстная к Уиллу. Итак, я шла пешком, и ехала на машине, и задавала вопросы, и вела с ним беспрестанный умственный диалог, а мое ляжка тем временем начинало болеть, и я, сидя в машине, давала себя передышку, и жевала черствые сэндвичи, и поглощала бесчисленные шоколадки, и пригоршнями глотала болеутоляющие, воеже хватило сил шествовать дальше.

Уилл, куда-нибудь симпатия могла деться?

Что бы твоя милость ес на моем месте?

И как всегда: Прости. Я тебя подвела .


Я отправила Сэму сообщение.


Есть новости?


Сейчас, от случая к случаю мои мысли были неустанно обращены к Уиллу, я не решалась напрямую болтать с Сэмом, считая себя в некотором роде предательницей. Хотя и сама как следует не знала, кого прямо в конце концов предаю.


Нет. Я обзвонил постоянно службы экстренной медицинской помощи Лондона. А что слышно у тебя?

Немного устала.

Бедро?

Ничего такого, а не велено было бы поправить парочкой таблеток «Нурофена».

Заехать к тебе позже дежурства?

Думаю, мне стоит продлить поиски.

Только не ходи туда, куда как моя особа и сам не стал бы соваться. Чмоки.

Очень смешно. Чмоки-чмоки-чмоки.


– А ты искала в больницах?

Это звонила из колледжа моя сестра; у нее был пятнадцатиминутный передышка в среде лекцией на тему «Изменения в политике пополнения доходных статей бюджета» и лекцией «НДС: европейская перспектива».

– Сэм говорит, что в больницы при медицинских институтах последняя ганшпуг в колеснице с такой фамилией не поступал. Он задействовал на ее поиски кучу людей. – Во время разговора моя особа неизменно оглядывалась, чисто надеясь в глубине души, что Лили сейчас выйдет из толпы ми навстречу.

– Как долго твоя милость ее сейчас ищешь?

– Несколько дней. – Я не стала передавать Трине, что мне пусть даже в дни оны ясно поспать. – Ну, я… э-э-э… отпросилась с работы.

– Так я и знала! Я знала, что из-за нее твоя милость влипнешь в неприятности. А начальник тебя как ни в чем не бывало отпустил? Кстати, что слышно относительно твоей новой работы? Той, что в Нью-Йорке. Ты прошла интервью? Только, про бога, не вздумай сказать, что забыла.

Я не сразу сообразила, о чем сие возлюбленная говорит.

– Ах, ты об этом. Да. Меня взяли.

– Тебя – что?

– Натан сказал, что они видать одобрили мою кандидатуру.

Вестминстер еще наводнили туристы, которые толклись неподалёку стоек с безвкусным барахлом, украшенным английским государственным флагом. Все мобильники и дорогие камеры были нацелены на окутанный маревом Вестминстерский дворец. Увидев идущего ко мне дорожного инспектора, я, грешным делом, подумала, что ненароком нарушила какой-то антитеррористический закон, тормозящий в этом месте парковаться, и поспешно показала рукой, что уже уезжаю.

Пауза в разговоре с сестрой затянулась. Наконец Трина нарушила молчание:

– Погоди-ка… Ты же не хочешь сказать, что ты…

– Трин, мне сейчас не до этого. Лили пропала. И я должна ее найти.

– Луиза? Послушай меня. Ты должна подписаться на эту работу.

– Что?

– Такой подходящий момент выпадает токмо однажды в жизни. Лично аз многогрешный отдала бы по сию пору на свете за возможность произвести гарантированную работу в Нью-Йорке… И жилье. А ты пока что имеешь нескромность заявлять, что тебе без дальних слов не до этого!

– Все не так просто.

Дорожный участковый направлялся четко ко мне.

– Господи господи мой! В том-то и дело. Именно сие аз многогрешный и пытаюсь тебе втолковать. Каждый раз, как у тебя появляется достижимость формироваться дальше, ты даешь тыльный аллюр и отказываешься от своего будущего. Словно… как на самом деле тебе общо ни плошки не нужно.

– Трин, Лили пропала.

– Шестнадцатилетняя девица, которую твоя милость кой-как знаешь, с полным набором родителей, а также бабушек и дедушек, свалила на пару дней, что, кстати, уже делала тысячекратно и что жуть образцово для подростков. А ты сейчас готова по поводу какой-то сикильдявки растратить самый гигантский шанс, что тебе если либо выпадал? Блин! Признайся, тебе прямо сердце не лежит никуда ехать. Ведь так?

– На что, нечистый возьми, ты намекаешь?

– А на то, что тебе куда как не задавайся храниться за свою тупую работу и при этом непрерывно ныть. Тебе незначительно не задавайся просиживать на попе ровно, и ничем не рисковать, и думать, так сказать от тебя, бедняжки, ровным в количестве ни плошки не зависит.

– Но я не могу во таково одолжить и все бросить, не выяснив, что с Лили.

– Лу, ты в ответе за свою судьбу. И тем не менее тебя без устали выбивают из колеи события, которые твоя милость не в состоянии контролировать. Так в чем, собственно, дело? В чувстве вины? Ты что, до сих пор считаешь себя под Уиллом в долгу? Ты что, наложила на себя епитимью? И теперь готова не пощадить собственной жизнью, потому как не смогла спасти его?

– Ты не понимаешь…

– Нет. Я все пятерка понимаю. Я понимаю тебя лучше, чем ты сама. Ты не несешь ответственности за его дочь. Ты меня слышишь? Ее дела тебя никаким вполуоборот не касаются. И если твоя милость не поедешь в Нью-Йорк, о чем ми заключая тяжко говорить, благодаря тому что в чем дело? до смерти свербит тебя убить, я перестану с тобой разговаривать. Навсегда.

Дорожный участковый подошел к моему окну. Я опустила стекло, во всех отношениях своим видом показывая, что у меня высокий щебетанье с сестрой и я бы рада уехать, но мне не остановить лавина ее слов, так что как собака извиняюсь. Он постучал по наручным часам, и я виляюще кивнула.

– Вот так-то, Лу. Подумай об этом. Лили не твоя дочь.

Разговор окончен. И я осталась сидеть, дубово глядя на экран телефона. Затем поблагодарила дорожного инспектора и закрыла окно. А в голове как бес с коробочки всплыла фраза: Он единственный папа, которого автор подлинно помню.

Я завернула за угол, подъехала к автозаправке и принялась рыться в завалявшемся в машине потрепанном телефонном справочнике, пытаясь перебрать в памяти заголовок улицы, которое упоминала Лили. Паймор, Пайкраст, Пайкрофт. Потом нашла на карте Сент-Джонс-Вуд. Интересно, а сколько оттудова вышагивать пешочком до этой улицы? Минут пятнадцать? Похоже, в частности то, что нужно.

Тогда аз многогрешный проверила фамилии вблизи с номерами домов на Пайкрофт-роуд. Есть! Номер полста шесть. От волнения у меня скрутило живот. Я вставила родничок в замок зажигания и выехала на проезжую часть.


И хотя размах в кругу резиденцией матери Лили и жилищем ее бывшего отчима составляло не больше мили, улицы, на которых находились их дома, отличались корешок от друга, как день и ночь. Если Сент-Джонс-Вуд – это шикарные особняки, оштукатуренные или из красного кирпича, стройные лавка тиса и большие блестящие аппаратура на подъездных дорожках, то Пайкрофт-роуд, где жил Мартиша Стил, представляла на лицо засунутый закута двухэтажного Лондона, где растущие цены на объекты недвижимости ни чуточки не коррелировали с внешним видом последних.

Я медленно проехала мимо автомобилей под навесом перевернутого мусорного бака и наконец нашла поляна для парковки неподалёку небольшого на родине с террасой в викторианском стиле, точные копии которого дозволено было столкнуться в любом районе Лондона. Краска на входной двери облупилась, на верхней ступеньке крыльца валялась детская лейка. Боже, сделай так, с намерением Лили оказалась здесь, в глубине сердца взмолилась я. Целая и невредимая.

Я вышла из машины и поднялась на крыльцо.

Из-за двери доносились звуки фортепьяно – аккорд, повторяющийся в который раз и снова, – приглушенные голоса. Поколебавшись, я неуверенно нажала на кнопку звонка, и музыка вдруг смолкла.

Шаги по коридору – и дверь распахнулась. На пороге возник шерстяной старец планирование сорока, в клетчатой фланелевой рубашке и джинсах.

– Да?

– Простите, я хотела узнать… Лили, случайно, не у вас?

– Лили?

Я улыбнулась и протянула ему руку:

– Вы Мартин Стил, да?

Мужчина окинул меня пристальным взглядом и, замявшись, ответил:

– Возможно. Но с кем имею целомудрие разговаривать?

– Я друг Лили. Я… пытаюсь с ней связаться. Вот я и подумала, что она может бытовать у вас. Или что вы, вероятно, знаете, где ее искать.

Он нахмурился:

– Лили? Лили Миллер?

– Ну да.

Мартиня Стил задумчиво потер подбородок и, оглянувшись на дом, сказал:

– Не могли бы ваша милость минуточку подождать?

Он исчез за дверью, в надежде передать указания кому-то, сидевшему за фортепьяно. Когда Мартын опять вышел на крыльцо, его подопечный заиграл гаммы сперва-наперво робко, но потом целое больше выразительно.

Прикрыв за собой дверь, посвященный Марсу Стил несколько наклонил голову, как пытаясь уложить в голове мои вопрос:

– Я прошу прощения. Вы меня крошечку озадачили. Вы друг Лили Миллер, да? Но почему ваша сестра ищете ее у меня?

– Потому что-то Лили говорила, что время от времени заходит к вам в гости. Вы ведь… были ее отчимом?

– Неофициально, конечно, но в каком-то смысле да. Однако сие положение века минувших дней.

– И вы музыкант? Водили ее в детский сад? Но вы тем безграмотный менее поддерживаете с ней отношения, да? Она утверждала, лже- ваша сестра были бог дружны. Что вызывало явное протест ее матери.

– Мисс… э-э-э… – прищурился Мартин.

– Кларк. Елизавета Кларк.

– Мисс Кларк. Луиза. В последний разок ваш покорный слуга видел Лили Миллер, эпизодически ей было пятерка лет. Таня решила, что для всех нас хорош вернее вмиг кончить любые контакты.

Я изумленно вытаращила глаза:

– Так вы утверждаете, что она у вас не появлялась?

Он на секунду задумался.

– Да, однажды симпатия приходила, порядочно планирование назад. Но это было не самое удачное времена для визита. У нас новобрачный родился ребенок, и я пытался обначить преподавательскую деятельность, да и вообще, положа руку на сердце, я толком и не понял, чего, собственно, она от меня хотела.

– Значит, с тех пор вам не виделись и не разговаривали, да?

– Если не считать праздник короткой встречи, то да. Как она поживает? У нее что, неприятности?

А из дома до нас доносились звуки фортепьяно: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. До, си, ля, соль, фа, ми, ре, до. Вверх и вниз.

Я помахала ему рукой, пятясь книзу по лестнице:

– Нет. Все прекрасно. Извините за беспокойство.


На следующий концерт моя особа опять двадцать пять колесила по Лондону, вконец проигнорировав звонки от сестры и имейл от Ричарда Персиваля с пометками: «Срочно» и «Лично». Я каталась до тех пор, непостоянно от напряжения не покраснели иллюминаторы и я не поняла, что езжу по заколдованному кругу и что у меня закончились деньга на бензин.

Домой автор этих строк вернулась уж за полночь, решительно обещав себе, что попью чая, дам полчаса почить от трудов глазам, возьму банковскую карту – и снова в путь. Я сняла туфли, приготовила себя тост, но еда не полезла в горло. Тогда ваш покорный слуга проглотила снова двум таблетки обезболивающего и прилегла на диван, пытаясь придать построение в голове. Может, я что-то упускаю? Ведь должен же состоять разъяснение к решению проблемы. У меня стучало в висках и сосало под ложечкой от непреходящего чувства тревоги. Какие улицы аз многогрешный забыла проверить? А что, когда возлюбленная сделано покинула Лондон?

Пожалуй, час воззвать в полицию. Другого выхода нет. Пусть меня считают идиоткой и паникершей, но я не вправе отваживаться безопасностью Лили. Я откинулась на подушки и на пять минут закрыла глаза.


Три часа погодя меня разбудил телефонный звонок. Я моментально выпрямилась, плохо понимая, на каком пишущий эти строки свете. Взглянув на загоревшийся экран, я прижала телефон с гербом к уху:

– Алло?

– Мы нашли ее.

– Что?

– Это Сэм. Мы нашли Лили. Ты можешь приехать?


В вечерней суматохе позднее разгромного проигрыша футбольной команды Англии, что сопровождалась пьяными драками с последующими телесными повреждениями, ни одна душа не заметил худенькую девочку в толстовке с надвинутым на лоб капюшоном, которая спала в уголке, вытянувшись во всю длину на двух стульях. И только в некоторых случаях медсестра, отвечающая за очередность медицинской помощи, стала своеручно опробовать пациентов, черт-те где растолкал девочку, и та хочешь не хочешь призналась, что оказалась здесь, затем что тогда тепло, сдержанно и безопасно.

В результате Сэм, привезший в больницу старуху с астмой, заметил девочку, которую расспрашивала медсестра, у стойки регистратуры. И, проинструктировав нонкомбатант не отпускать беглянку, бросился звонить мне. Обо всем этом спирт доложил мне, когда-когда ваш покорный слуга ворвалась в отделение экстренной медицинской помощи. Толпа в приемной азбука неспешно рассасываться, детишек с высокой температурой уж поместили вкупе с родителями в боксы, а пьянчуг отправили по домам проспаться. В приемном отделении остались исключительно жертвы ДТП и пациенты с колото-резаными ранами.

– Они дали ей чая. Вид у нее целиком и полностью измученный. Похоже, она радуется внутренние резервы прямо-таки тихонько отсидеться, – сказал Сэм и, заметив, как я встрепенулась, добавил: – Расслабься. Они ее не отпустят.

Я трусцой бежала по коридору. Сэм старался не отставать. И вот передо мной Лили собственной персоной, будто ставшая не в таковский мере ростом, с волосами, заплетенными в спутанную косичку, с пластиковой чашкой в худеньких ручках. Рядом с ней сидела сестра, просматривавшая папки с историями болезни. Увидев меня и идентифицировав Сэма, она наградила нас теплой улыбкой и уступила нам место. Ногти Лили, как я успела заметить, были черными от въевшийся грязи.

– Лили? – Я поймала взор ее темных измученных глаз. – Что… зачем случилось? – (Она со страхом посмотрела на меня, позднее на Сэма.) – Мы тебя вдоль-поперек искали. Мы были… Боже мой, Лили! Где ты пропадала?

– Прости, – шепнула она.

Я покачала головой, пытаясь наградить ей понять, что больше на нее не сержусь. Что это всё-таки не важно. И все остальное в свою очередь не важно. Главное, что она цела и невредима.

Я протянула к ней руки. Она заглянула ми в глаза, сделала нарезка встречь и прижалась к моей груди. Я сжала девочку в объятиях, чувствуя, как ее беззвучные всхлипывания смешиваются с моими. Все, что мне в ту же минуту оставалось делать, – это благодарить Бога и, обращаясь к Небесам, внутренне повторять: Уилл. Уилл, мы нашли ее.

Глава 21

В ту первую Никта ваш покорнейший слуга уложила Лили в свою постель, и она проспала беспробудным сном восемнадцать часов. Проснувшись, дай тебе отобедать супа и помыться, она отключилась снова на восемь часов. Я легла на диване, заперев входную дверь, мучимая страхами, что она снова-здорово исчезнет, разве автор выйду на улицу или сделаю сколь-нибудь резкие движения. Сэм заезжал к нам дважды, до и после дежурства. Он принес молоко, проверил, как там Лили, потом аюшки? наш брат крошку пошептались в прихожей.

Я позвонила Тане Хотон-Миллер сообщить, что ее дщерь благословенно нашлась.

– А я фактически вы говорила. Но вы меня не хотели слушать, – радостно произнесла она, и я выключила телефон, не дав ей или, фигурировать может, себя выговорить лишнее.

Я позвонила обращение Трейнор и услышала судорожный, тягучий всхлип облегчения. Она даже на время потеряла подарок речи.

– Спасибо, – к концу проговорила симпатия сдавленным голосом. – Когда автор смогу заглянуть с ней повидаться?

И я наконец-то открыла имейл от Ричарда Персиваля, тот или другой сообщал ми следующее:


Поскольку вы сейчас было готово три официальных предупреждения, то, учитывая ваше безответственное связь к работе и неспособность хранить оговоренные контрактом требования, начальство бара «Шемрок равно кловер» (аэропорт) приняла заключение сию минуту оборвать с вами постоянно трудовые отношения.


Он также просил меня как можно верней отыграть униформу (включая парик), так как в противном случае с меня склифосовский взыскана полная стоимостное выражение искомой униформы.

Я открыла имейл от Натана.


Где, чертяка возьми, тебя носит? Ты видела муж концевой имейл?


Подумав о предложении мистера Гупника, я со вздохом закрыла компьютер.


На третий день, проснувшись на диване, я обнаружила, что Лили исчезла. У меня оборвалось сердце, но тут моя особа увидела, что окно в коридоре открыто. Поднявшись по пожарной лестнице, я обнаружила, что Лили сидит на крыше и смотрит на город. На ней были пижамные штаны, которые пишущий эти строки постирала, и мешковатый джемперок Уилла.

– Привет, – приблизившись к Лили, сказала я.

– У тебя очищать яство в холодильнике, – заметила она.

– Сэм со «скорой».

– И ты полила цветы.

– Это тоже его заслуга.

Она кивнула, можно подумать шиш другого и не ожидала услышать. Я опустилась на скамью, и какое-то эпоха наша сестра нетрудно сидели в уютной тишине, вдыхая смрад лаванды, высунувшей из тугих зеленых почек лиловые головки. Все растения в моем маленьком садике на крыше днесь цвели пышным цветом. Лепестки и трепещущие листья оживляли пепельный асфальт.

– Прости, что оккупировала твою постель.

– Тебе симпатия была нужнее.

– Ты развесила свою одежду. – Лили сидела, поджав ноги, растительность возлюбленная скрупулезно правитель за уши, но лицо ее оставалось бледным. – Самую красивую.

– Ну, полагаю, это ты навела меня на мысль, что не стоит раскрывать ее в коробках.

Лили покосилась на меня и грустно улыбнулась, и от этой ее улыбки у меня защемило сердце.

День обещал существовать жарким, инда уличные звуки были как будто приглушены ласковым солнцем. Тепло сейчас проникало в окна, делая самоочевидный фон белесым. Где-то внизу протарахтел мусоровоз, прокладывающий отойди под аккомпанемент гудков и мужских голосов, повдоль тротуара.

– Лили, что происходит? – политично спросила я, не желая исполнять дело обличительницы. – Конечно, я понимаю, что не имею полномочия задавать тебе вопросы. Ведь ваш покорнейший слуга не член твоей семьи и вообще ни сватушка ни кум тебе человек, но я прекрасненько вижу, что происходит неизвестно что жуть плохое, и я чувствую… одним словом, я чувствую, что между нами установилась некая связь, посему твоя милость полностью можешь раздробиться со мной тем, что у тебя наболело. – (Лили сидела потупившись и упрямо молчала.) – Я не собираюсь тебя судить. И не собираюсь никому делегировать фабула нашего разговора. Я только… Просто твоя милость должна знать, что иногда надо совлечь голыш с души. Тебе моментально станется легче. Обещаю. Мало-помалу твои печали пройдут, как дурной сон.

– И кто приближенно считает?

– Я. Лили, мне ты можешь рассказать все. Ничего не скрывая. Правда.

Она мельком посмотрела на меня и тотчас же отвернулась.

– Тебе сего не понять, – проронила она.

И тогда до меня беспричинно дошло.

Улица внизу недавно чудеса в решете притихла, хотя, присутствовать может, это я вдруг оглохла, сохранив даровитость слышать только в пределах разделявших нас нескольких дюймов.

– Я хочу раструбить тебе свою историю, – начала я. – Только одинокий смертный на земле был в курсе, поелику долгие годы аз многогрешный не решалась ни с кем поделиться. Но, признавшись ему, я взглянула на мир вокруг, в том числе и на себя, другими глазами. И давай договоримся так. Ты в своем праве, не хочешь откровенничать – не надо. Но я тебе доверяю и открою свою тайну. Надеюсь, мой опыт тебе поможет.

Я ждала, что Лили начнет возражать, или сделает круглые глаза, или скажет, что ей сие по барабану, но она лишь только обняла себя за коленки и стала хозяйственно слушать. Она слушала моего притча о девочке-подростке, которая одним прекрасным летним под вечер чуточку перестаралась с алкоголем в том месте, где, по ее мнению, было в полном смысле слова безопасно, и пила возлюбленная не одна, а в компании подруг и воспитанных милых мальчиков из приличных семей, и атмосфера окрест царила праздничная, непринужденная и чуть-чуть сумасбродная, так оно и есть до тех пор, ноне позднее текущий рюмки девчура не обнаружила, что подруги бог весть куда испарились, умора сделался погромче и развязнее, а объектом шуток стала поуже симпатия сама. И я рассказала Лили, не вдаваясь в подробности, чем закончился оный вечер, как сестра, ни слова ни говоря, отвела девочку домой, босую, оттого аюшки? туфли возлюбленная потеряла, с кровоподтеками в интимных местах и с зияющей дырой на месте воспоминаний о тех страшных часах; но воспоминания оказались чрезмерно живучи, они терзали ее, нависали над ней черной тенью, каждый час напоминая ей о том, что она хозяйка своим глупым, легкомысленным, безответственным поведением накликала заботы на собственную голову. И даже потом, после бесчисленно лет, перипетии того злополучного года накладывали знак на любой ее проделка и, что самое главное, на ее самооценку. Вот потому-то, закончила я, так важно, ради нашелся человек, это на него похоже произнести решительно простые слова: Нет. Это не твоя вина. Ты действительно ни в чем не виновата.

Я замолчала, всё-таки Лили продолжала внимательно на меня смотреть. И по выражению ее лица до черта было догадаться, чтó возлюбленная обо всем этом думает.

– Лили, я не знаю, что с тобой приключилось или происходит сейчас, – атас продолжила я. – И твоя летопись беспременно не имеет нуль общего с тем, что я тебе рассказала. Просто твоя милость должна понять: нет ничего такого, допустим аж самого плохого, чем бы твоя милость не могла со мной поделиться. И клянусь, я в любом случае не выставлю тебя за дверь. Никогда. – Она по-прежнему настойчиво молчала. Тогда я, не желая ее смущать, встала и задумчиво посмотрела вдаль. – Знаешь, твой папочка когда-то сказал ми архи важные слова, которые моя персона никогда в жизни не забуду: «Некоторые ошибки… просто-напросто имеют в большинстве случаев последствий, чем другие. Но та Нокс не должна определять, кто вы».

– Мой папа. – Лили приподняла голову.

Я кивнула:

– Ладно, не хочешь говорить, не надо. Но в любом случае твоя милость должна помнить, что твой батяня был напрочь прав. И последние недели, допустим месяцы, не должны оказать действие на твою жизнь. Да, я не слишком ладно тебя знаю, но я не слепая и вижу, какая твоя милость яркая, забавная, добрая, умная. И если сумеешь наплевать из высокой колокольни сквозь прошлое, тебя ждет блестящее будущее.

– С чего твоя милость взяла?

– Ты похожа на него. Ты даже надела его джемпер, – понизив голос добавила я.

Она подняла руку и задумчиво потерлась щекой о мягкую шерсть.

Я снова опустилась на скамью, в мыслях задав себя вопрос: не слишком ли вдалеке аз многогрешный зашла, заговорив об Уилле?

Но затем Лили сделала основательный инспирация и тихим, каким-то чужим, невыразительным голосом выложила мне все. Рассказала о парне, и о том мужчине, и о фото на мобильном телефоне, и о том, как она бледной тенью бродила в неоновом свете по улицам ночного города. Она говорила и плакала, ежась от воспоминаний, ее лицо сморщилось, точно бы у пятилетнего ребенка, и тогда аз многогрешный придвинулась к ней и, временно возлюбленная облегчала передо мной душу, гладила ее по волосам, и выплеснувшиеся открыто болтология неожиданно полились бурным потоком, прерываемым только что икотой и всхлипываниями. А когда Лили подошла к описанию последнего дня, она вцепилась в меня обеими руками, утопая в этом своем джемпере не по размеру. И она точно тонула. Тонула в море страхов, вины и раскаяния.

– Прости, – всхлипнула она. – Мне очень жаль.

– Тебе не за что упрашивать прощения, – ответила я. – И не о чем сожалеть.


В тот встреча пришел Сэм. Он был куда веселым и милым, с Лили вел себя непринужденно, а когда возлюбленная сказала, что ей не хочется слезатьуходить на улицу, он приготовил нам пасту со сливками, беконом и грибами, а после ужина автор смотрели комедию о семье, которая заблудилась в джунглях, такая во странная околичности с нашей собственной семьей. Я улыбалась, и хохотала, и заваривала чай, но внутри у меня совершенно бурлило и клокотало от злости, которую аз многогрешный с трудом сдерживала.

И как только Лили легла спать, я поманила Сэма за собой на пожарную лестницу. Мы залезли на крышу, где нас по правилам десятая спица не мог услышать, и, усадив Сэма на кованую скамью, я выложила ему все, что несколько часов отворотти-поворотти рассказала ми Лили.

– Сэм, она боится, что это отродясь не кончится. Ведь вертушка остался у него.

Еще никогда в жизни аз многогрешный не была в такой ярости. Весь вечер, смотря невидящими глазами на экран телевизора, я прокручивала действие последних недель, которые сегодня представали передо мной в новом свете. Я вспоминала, как тот юнец бессменно околачивался у подъезда, как Лили прятала от меня радиотелефон под диванную подушку, как вздрагивала при каждом новом сообщении. Я вспоминала ее неясный притча о том, какое оскопление возлюбленная испытала, решив, что худшее позади, и об охватившем ее ужасе, в некоторых случаях симпатия поняла, что попала из огня несомненно в полымя. У меня не укладывалось в голове, как у взрослого человека могло стать совести употребить отчаянным положением нисколько юной девушки.

Сэм предложил ми сделать реверанс неподалёку с ним, но мне было не усидеть на одном месте. Сжав кулаки и вытянув шею, я мерила шагами террасу. Мне хотелось вырезать и метать. Я готова была прикончить мистера Гарсайда. Заметив мое возбужденное состояние, Сэм поднялся и принялся разминать мои плечи, с намерением по мере внутренние резервы обусловить меня в чувство.

– Мне реально позывает его убить.

– Это можно несложно организовать.

Я оглянулась на Сэма проверить, шутит симпатия или нет. Похоже, за всем тем шутит, к моему величайшему сожалению.

Тем временем на крыше стало быть кончено прохладно, буря усилился, и я пожалела, что не надела куртку.

– Может, нам стоит устремиться в полицию? Это ведь самый истый шантаж, ужели нет?

– Он будет постоянно отрицать. А спрятать телефон с гербом для него плевое дело. И если ее мамка говорила правду про мистера Гарсайда, то никто не поверит обвинениям Лили в адрес приблизительно называемого столпа общества. Таким, как он, век удается выкрутиться.

– Но тогда как нам подчистить у него телефон? Фотографию никуда не денешься стереть. А иначе Лили не сможет идти дальше. – Я дрожала как осиновый лист. Сэм снял куртку и набросил ми на плечи. Куртка пока что хранила погода шемчет его тела. – Мы не можем не мудрствуя лукаво этак заявиться к нему в офис. Ее родители положительно об этом узнают. А что, когда выслать ему имейл? Написать – возвращай, бабушка сволочь, телефон, а не то плоше будет.

– Он вряд ли признается. И наверняка ажно не ответит на имейл, воеже не оставлять доказательств.

– Ох, похоже, ремесло дрянь! – простонала я. – Значит, ей придется выучиться раз как-то с этим жить. Возможно, нам удастся ей объяснить, что он не меньше ее заинтересован в том, чтоб замять эту историю. Да? Возможно, он просто избавится от телефона.

– И ты думаешь, она так нетрудно забудет?

– Нет. – Я устало потерла глаза. – Нет, я этого не переживу. Неужели этому говнюку совершенно ничего себе с рук?! Хитрый, недобросовестный архаический елда с лимузином…

На меня как демон с коробочки приступ отчаяние. Если честно, я уже видела, что нас ждет дальше. Лили, ощетинившись, довольно усердствовать отвязаться от нависшей над ней тени прошлого. И от телефона с роковой фотографией зависело буквально все. Ее настоящее и ее будущее.

Думай!  – приказала мы себе. Подумай, как поступил бы Уилл. Он бы ни за что не позволил этому гаду истечь сухим из воды. Значит, мне следует выстраивать стратегию так, как это сделал бы Уилл. Я рассеянно следила за потоком транспорта, ползущего мимо мой дома. И подумала о большой черной машине мистера Гарсайда, курсирующей по улочкам Сохо. Подумала об этом негодяе, какой легко и просто шагал по жизни в уверенности, что его ввек не прижмут к стенке.

– Сэм, – нарушила моя персона молчание, – скажи, а существует такое лекарство, от которого может заглушиться сердце?

Мой вопрос на время повис в воздухе.

– Ради бога, признайся, что ты пошутила, – опомнившись, произнес Сэм.

– Нет. Послушай. У меня идея.


Сперва симпатия сносно не сказала.

– Ты будешь в безопасности, – заверила пишущий эти строки Лили. – И никто ни ложки не узнает.

К счастью, она не стала задавать вопрос, кто моя персона задавала себя снова и вновь с тех пор, как озвучила Сэму принадлежащий план. А с чего твоя милость взяла, что это сработает?

– Солнышко, я все заништяк продумал, – кивнул Сэм.

– И никто, кроме вас, не знает…

– Никто синь порох не знает. Только то, что он тебя домогался.

– А у вас позднее не будет неприятностей?

– Обо мне не беспокойся.

Нервно потеребив рукав, она прошептала:

– И вы не оставите меня с ним наедине?

– Ни на секунду.

Она задумчиво пожевала губу. Затем перевела созерцание с Сэма на меня. И похоже, у нее созрело решение.

– Ладно. Давайте сделаем это.


Я купила рублевый мобильник, заплатив за него наличными, позвонила на работу отчиму Лили и узнала от его секретарши боец мобильного телефона мистера Гарсайда под предлогом, что мы с ним будто бы отлично дать дорогу по стаканчику. В тот же вечер, еще до прихода Сэма, я послала Гарсайду сообщение.


Мистер Гарсайд, простите меня за то, что я вам между тем ударила. Я просто психанула. И теперь хочу до сей времени уладить. Л.


Он тянул с ответом аж полчаса. Наверное, хотел, чтоб Лили помучилась.


Лили, с какой стати ваш покорнейший слуга вынужден с тобой разговаривать? Ты повела себя по-хамски, и это позже всего, что я для тебя сделал.


– Хрен моржовый, – пробормотал присоединившийся ко мне Сэм.


Я знаю. Извините. Но мне по сути дела нужна ваша помощь.

Лили, это не улица с односторонним движением.

Понимаю. Просто ваш брат застали меня врасплох. Мне нужно было срок подумать. Давайте встретимся. Я дам вы то, что вы хотите, но сперва вам должны заставить вернуться ми телефон.

Лили, ты не в том положении, ради начитывать ми условия.


Сэм посмотрел на меня, наши лупилки встретились, и я азбука отпечатывать ответ.


Даже если… ваш покорный слуга буду бог безрадостный девочкой?


Пауза.


Вот ныне твоя милость меня истинно заинтриговала.


Мы с Сэмом переглянулись.

– Меня немедленно стошнит, – сказала я, продолжив печатать.


Тогда завтрашний день вечером. Я пришлю вы адрес, даже если буду безошибочно знать, что моей подруги не будет дома.


Когда автор сих строк поняли, что ответа дозволяется не ждать, Сэм убрал светофон в карман и обнял меня.


Весь нижеперечисленный будень моя персона места себя не находила от волнения, а Лили была как на иголках. Мы практически не притронулись к завтраку, и я разрешила Лили перекуривать в квартире и, неравно честно, с трудом справилась с искушением взмолиться у нее сигаретку. Потом автор сих строк посмотрели какой-то фильм, паршиво прибрались в доме, и уже к семи тридцати, в некоторых случаях пришел Сэм, у меня приближенно разболелась голова, что я не могла говорить.

– Ты послал адрес? – спросила моя персона Сэма.

– Ага.

– Покажи.

В сообщении были всего домицилий моей квартиры и подпись в виде буквы «Л».

На что Гарсайд ответил:


У меня саммит в городе, и я буду с годами моментально за восьми.


– Ты в порядке? – спросил меня Сэм.

У меня скрутило живот. Стало нелегко дышать.

– Я боюсь, что у тебя будут по причине нас неприятности. А что, даже если твоя милость засветишься? Ты потеряешь работу.

Сэм покачал головой:

– Ничего не случится.

– Эх, зря моя особа втянула тебя в эту авантюру! Ты был таким добрым, а я отплатила тебе черной неблагодарностью, подставив под удар.

– Все будет хорошо. Расслабься и дыши глубже. – Сэм беспечно улыбнулся, но взгляд у него был напряженным.

И тут в комнату вошла Лили. Она облачилась в черную футболку, джинсовые шорты, черные колготки и ярко накрасилась. Она выглядела черт знает как красивой и при этом ахти юной.

– Ты как, ничего? – спросил ее Сэм.

Она кивнула. Ее лицо, как правило крохотку смуглое, абсолютно как у Уилла, было по-особенному бледным. А глаза казались огромными.

– Все пройдет на ура. Уверен, это займет не больше пяти минут. И Лу не отойдет от тебя ни на шаг. Хорошо? – Голос Сэма звучал как ни в чем не бывало и ободряюще.

Мы чуть ли не десять однова постоянно отрепетировали. Мне хотелось, воеже машинопись положительно отскакивал у Лили от зубов.

– Я знаю, что делаю.

– Отлично, – сказал Сэм, сцепив руки. – Без четверти восемь. Пятиминутная готовность.


Он оказался пунктуален, должно вручить ему должное. В 20:01 зазвонил домофон. Лили лихорадочно вздохнула, а когда автор сжала ее руку, сказала в переговорное устройство:

– Да-да. Она ушла. Поднимайтесь.

Похоже, он не догадался, что она приготовила ему ловушку.

Лили впустила его внутрь. Я наблюдала за ней за приоткрытой двери спальни и видела, как дрожит ее рука, поворачивающая треншальтер в замке. Гарсайд пригладил грива и оглядел прихожую. На нем был безупречный мышиный комбинезон и дорогая рубашка. Сунув во внутренний наперсный мешок ключи от машины, он просканировал квартиру бусинками глаз. Я непроизвольно стиснула зубы. Какой типовой молодой человек достаточно ставить своей целью девочки, которая туда-сюда ему во внучки? Ведь возлюбленный в матери годится ее по меньшей мере на сорок лет. И вообще, как у него полно совести принуждать ребенка своего коллеги?

Он был напряжен и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я припарковал машину за домом? С ней ни аза не случится?

– Думаю, нет, – шумно сглотнула Лили.

– Так ты думаешь? – Он попятился в сторону открытой входной двери. Он явно относился к той породе мужчин, что считают, как бы авто является неотъемлемой в некоторой мере его самого. – А как насчет твоей подруги? Или кто вслед за тем до данный поры господин этой квартиры. Они точно не вернутся?

Я затаила дыхание. И почувствовала на пояснице твердую руку стоявшего за спиной Сэма.

– Ой нет! Все будет в порядке. – Лили нечаянно обезоруживающе улыбнулась. – Она еще долготно не вернется. Входите, не стесняйтесь, мистер Гарсайд. Вы что-нибудь выпьете?

Он посмотрел на нее так, будто бы в узловой раз видел.

– Как официально! – Он сделал стадия поначалу и закрыл за собой дверь. – У тебя глотать скотч?

– Сейчас посмотрю. Проходите в гостиную.

Лили направилась в сторону кухни, Гарсайд, снимая на ходу пиджак, – за ней. Когда они перед разлукой оказались в гостиной, Сэм вышел из спальни, протопал в своих тяжелых ботинках по коридору и запер входную дверь, положив звякнувшие ключи в карман.

Гарсайд очумело повернулся и увидел у себя за спиной Сэма, а рядом с ним – Донну. Картина маслом. Два парамедика в одинаковой униформе застыли как вкопанные хуй дверью. Он посмотрел на них, попозже на Лили и явно смешался, пытаясь понять, что происходит.

– Здравствуйте, мистер Гарсайд, – выйдя из спальни, сказала я. – Полагаю, у вас снедать нечто, что следует обернуть моему другу.

У Гарсайда на лбу в момент выступила испарина. В мгновение ока некто стал мокрым как мышь. Я даже не думала, что такое возможно. Он принялся приискивать глазами Лили, но она спряталась за мою спину.

Тем временем к нам присоединился Сэм. Мистер Гарсайд кой-как доставал ему до плеча.

– Телефон, пожалуйста.

– Вы не имеете полномочия ми угрожать.

– Мы вам не угрожаем. – Я чувствовала, как сильно бьется сердце. – Мы только хотим произвести взад телефон.

– Вы заблокировали ми выход, что я расцениваю как угрозу.

– Вы ошибаетесь, сэр, – вмешался в разговор Сэм. – Если бы ты да я вас фактически угрожали, то не преминули бы сообщить, что мы с моей коллегой можем связать вы из первых рук тогда и сделать вы инъекцию дихипранола, какой замедляет биение и приводит к полной остановке сердца. Вот это было бы реальной угрозой, тем более сколько ни одна душа не станет снимать допрос бригаду парамедиков, пытавшихся вы спасти. А дихипранол – то-то и есть ведь редкое лекарство, которое не оставляет следов в крови.

Донна, скрестив на груди руки, нерадостно покачала головой:

– Как это печально, что в наше эпоха бизнесмены в расцвете полет мрут определённо мухи.

– И все потому, что у них цельный перегар заболеваний. Они слишком бессчетно пьют, очень смачно едят и слишком недостаточно занимаются спортом.

– Но я уверена, таковой повелитель ничуть не такой.

– Никогда не говори «никогда». Кто знает, что может случиться? – (Мистер Гарсайд враз стал как в меньшей мере ростом.) – И не вздумайте застращивать Лили. Мы знаем, где вы живете, мистер Гарсайд. Любой парамедик при необходимости как например без дальних разг